повести ослаблено» тем, что Иван Денисович не ведёт интеллектуальной жизни (точно такое раздавалось и от московской образованщины); ну, ещё как-то можно понять восторги русских читателей при скудости советской литературы; а романы – «Круг», «Раковый корпус», «Август» – «мертвы на каждой странице, в них нет дыхания жизни»; зато «Архипелаг ГУЛАГ» и «Бодался телёнок с дубом» – «две величайшие книги нашего века» (тут Подгорец перечит хору американских рецензентов, обругавших «Телёнка») и «в трёх томах “Архипелага” столько жизненной силы, что она буквально сбивает с ног».
И только в конце статьи он придвигается к злободневному, пылающему: так – антисемит или нет? Сам не берётся судить, поскольку книги по-английски нет, а говорят – разно. Однако вот что думает: «по моим впечатлениям, основанным на чтении всего, что было переведено на английский язык… упрёки в антисемитизме построены почти исключительно на отрицательных аргументах: то есть у Солженицына нигде не встретишь неприязни к евреям, но и не слишком много симпатии к ним…» Но всё же «тревожным фактором остаётся потенциальный антисемитизм». И в этом – «ужасный вопрос Солженицына»? Нет, оказывается, и не в этом, Подгорец утверждается на своём правом фланге: Солженицын «атакует Запад за потерю гражданского мужества, за дух Мюнхена, за противопоставление уступок и улыбок оскалу варварства… За это, а не за предполагаемый антисемитизм хотят либеральные критики расправиться с Солженицыным». И вот «ужасный вопрос»: неужели нам нужна его смелость, чтобы избежать судьбы, грозящей нам от коммунизма? «Цепляясь за его антидемократичность или славянофильство как за предлог, чтобы не отвечать на вопрос, поставленный всей его жизнью, мы только подтвердим правильность обвинений в том, что мы – трусы, и приблизимся к страшной яме, из которой вырвался Солженицын, чтобы напомнить о замученных миллионах и спасти живых». – Сознательно или нет, Подгорец повернул «ужасный вопрос» совсем не так, как он стучит и бьётся в сердца американской образованщины.
Подгорец явно ошибся в построении статьи: он слишком долго добирался до своего «ужасного вопроса», так что последнему и места не осталось, и мало кто ухватил – в чём же он состоит, только отвлёк в сторону. Почта на статью была гораздо ещё объёмней той, что напечатана в следующих номерах журнала. Писали, что Подгорец «зачёркивает тысячи страниц прозы, не делая ни одного конкретного критического замечания», не привёл примеров, и теперь не соглашались даже те, кто с ним «всегда соглашаются», спорили о романах, о Костоглотове; спрашивали: «Может быть, в литературном анализе нет таких категорий, как правда и неправда, добро и зло? Как иначе можно совместить уважение к Подгорецу с переживанием огромного эстетического наслаждения и нравственного долга, которые мы испытываем, читая книги Солженицына?» – А ещё ж и Скэммел был без надобности привлечён к этой статье – так и о Скэммеле: нельзя так «слишком уважать биографии». Тут же, на именины, выскочил и сам Скэммел: он рад, что стал причиной появления такой великолепной статьи Подгореца, но спешит заверить, что и он, биограф, не ставит Солженицына как романиста высоко, его неправильно поняли, его оценка мало отличается от подгорецевой, – ошибка оттого, что Скэммел, задавленный уникальным биографическим материалом, недостаточно занялся художественным разбором Солженицына, как собирался, а то бы, а то бы он всё ясно выразил! Но, впрочем, нельзя не признаться, что у Солженицына и кроме «Архипелага» есть кое-что, кое-что ценное… – А от читателей лилось: «Дискуссия о Солженицыне шире и ожесточённее, чем о любом другом писателе, оттого что он – единственный голос, слышный и понятный всем». – Солженицын «загнал щуп туда, где болит сильнее всего: он исследует вопрос о том, во что обходятся простым людям идеи, идеологии и социальные системы интеллектуалов». – А кто-то лишь благодарил, благодарил Подгореца, что ничего лучшего в жизни не читал, чем эта статья, и редко кто мог бы написать о Солженицыне так авторитетно.
И «ужасный вопрос», как его задал Подгорец, почти вовсе потерялся, а кем и был подхвачен «ужасный», то понят как: антисемит Солженицын или нет? И одни вспоминали арестантов-сионистов из «Архипелага» и уважение к опыту Израиля – нет, не антисемит. Другие – что антисемитизм Солженицына «скорее безотчётный». Третьи – что евреи были самыми многочисленными и активными устроителями коммунизма в России, отрицать это безполезно, и фундаментально ошибочно «выступать против предполагаемой антисемитской окраски, которая то ли есть, то ли нет в книгах Солженицына», говорящего нам о «радикальной враждебности коммунизма всему человечеству». Четвёртые – что у Солженицына уже Парвус был грубая карикатура, а программа Солженицына – установить тоталитаризм православия, «и можем ли мы как люди и как евреи остаться безразличными к его тёмным целям в отношении России? ведь в России пленниками томятся два миллиона евреев», идеология же марксизма, «по крайней мере, сдерживала антисемитизм местного населения»[516].
Подгорец, заключая: я не упомню текста, который породил бы такую бурю писем, как моя статья, но «вопрос, вызвавший реакцию столь страстную и в то же время серьёзную, – редкостная комбинация для журнальной колонки писем, – вопрос этот – не мой очерк о Солженицыне, но сам Солженицын»; и, подводя итоги дискуссии о романах, демократии и славянофильстве, сам уже сбивается: «…и наконец ужасный вопрос об антисемитизме». Всё же – «с моей точки зрения, горечь Солженицына, что революционеры-евреи сыграли такую роль во внесении коммунизма в Россию, имеет гораздо меньше значения, чем его последовательная горячая поддержка Израиля»[517].
Всем тем Подгорец скорее страсти сдержал.
______________
Но эта дискуссия проявилась лишь к лету 1985, а мартовские события развивались куда быстрей. Снова раздался пронзительный верезг Белоцерковского. Сколько ещё за минувшие месяцы он написал служебных доносов – нам неизвестно, они не опубликованы, но вот, отрываясь и от своего фундаментального труда об угрозе «русской и военной партии», – он ещё подпалил травлю в содружестве с одиозным американским журналом «Нейшн» (прожжённо-просоветским).
Обгоняя на неделю публикацию самой статьи Белоцерковского, «Нейшн» выпустил предваряющую сводку её содержания – и разослал всей американской прессе:
что Солженицын овладел сетью вещающих на русском языке радиостанций (таких всего в мире 4–5, и – откуда американцам знать? – очевидно, всеми и овладел)! и сетью прессы! и сетью издательств! монополизировал всё, что передаётся русскому народу через средства западной информации на русском языке!! Растёт влияние лагеря Солженицына! (только лагеря самого нет) – а «демократические группы испытывают недостаток финансовых средств». Но главная новость: демократический сенатор Пелл уже распорядился начать расследование! «Конгресс стал задумываться»[518].
Стал задумываться… Внимание!
Чей бы этот «Нейшн» ни был – а сенатское колесо уже закрутилось!
Белоцерковского тут же подхватил и Аптекер, главный теоретик американских коммунистов, в их «Дейли уорлд» (которая и в московских киосках продаётся): «банда Солженицына в фаворе у Рейгана», и это – те самые, те самые
