Когда она услышала его глубокое, медленное дыхание и поняла, что теперь его будет нелегко разбудить, женщина перевалилась на бок и зашлась в приступе кашля. Потом подождала, проверяя, по-прежнему ли крепко спит напанец. Удовлетворившись, она поднялась на ноги и, пошатываясь, двинулась к выходу из шатра.
Она дёргала завязки, пока грубый голос снаружи не спросил:
— Что, Скиллара, опять в нужник?
Другой голос тихо рассмеялся и добавил:
— Её тошнит ночь за ночью. Удивительно, как на ней только мясо осталось.
— Это всё ржавый лист и горькие ягоды, толчённые с дурхангом, — ответил первый, распуская завязки и открывая полог.
Скиллара выбралась наружу, столкнувшись с обоими охранниками.
Руки, которые поддержали её, как обычно, задержались в самых неожиданных местах, поглаживая и сжимая.
Иногда ей это даже нравилось — раздражающие, на грани оскорбления прикосновения, от которых, однако, было щекотно внутри. Но сейчас это была просто грубая похоть, которую нужно перетерпеть.
Как и всё остальное в этом мире, что нужно перетерпеть, пока она ждёт последней награды — блаженного нового мира после смерти. «Левая рука жизни — та, которая хранит все страдания. И правая рука — да, милая, — та, с сияющим лезвием, — правая рука смерти, что хранит награду, которую ты предлагаешь другим, а потом берёшь себе. В выбранный тобой момент».
Слова её господина имели смысл, как и всегда. В конце концов, равновесие — суть всех вещей. И жизнь — время боли и горя — всего лишь одна сторона. «Чем тяжелее, несчастнее, болезненнее и отвратительнее твоя жизнь, дитя, тем выше награда после смерти». И всё это, насколько она знала, имело смысл.
А значит, нет нужды бороться. Смириться — вот единственный способ жить.
Но только не сейчас. Она лавировала между рядами палаток. Лагерь «Живодёров» был строгим и упорядоченным, в малазанской манере — она хорошо знала это ещё с детства, когда её мать следовала за Ашокским полком. Прежде чем этот полк отправился за море, оставив сотни бедняков — любовниц и их детей, слуг и попрошаек. Её мать тогда заболела и умерла. Разумеется, у неё был и отец, один из солдат. Возможно, он был жив, возможно — мёртв, но, так или иначе, он остался абсолютно равнодушным к брошенному ребёнку.
Равновесие.
Нелегко его удержать с головой, затуманенной дурхангом, даже имея приобретённую привычку к этому зелью. Но женщина шла дальше — вниз по склону, по настилам из брёвен, огибающим рвы-нужники. Тлели дымари, смягчали смрад и отгоняли мух. Рядом с дырявыми сиденьями стояли ковши, наполненные пучками травы. Большие открытые бочки с водой возвышались над траншеями, прижимая своим весом настил.
Держась обеими руками, Скиллара осторожно двигалась по одному из узких мостков.
Траншеи долговременного лагеря вроде этого были наполнены не только человеческими нечистотами. Солдаты и прочие регулярно выбрасывали в них мусор — или то, что считали мусором. Но для сирот этого жалкого города такой «мусор» зачастую являлся сокровищем. Которое можно отмыть, починить и продать.
И потому в темноте под ней толклись люди. Она перебралась на другую сторону, голые ноги тонули в грязи от брызг, попавших на край.
— Я помню тьму! — пропела она хрипловатым от многих лет курения дурханга голосом.
В темноте что-то завозилось, и маленькая девочка, покрытая дерьмом, вылезла ей под ноги, блеснув белыми зубами.
— Я тоже, сестра.
Скиллара вытащила из кошеля маленький свёрток с монетами. Их господин не одобрял такие поступки, они и впрямь противоречили его учению, но она ничего не могла с собой поделать.
— На еду.
— Сестра, он будет недоволен…
— И из нас двоих я одна испытаю мучения. Да будет так. А теперь слушай, у меня есть слова этой ночи, которые нужно передать нашему господину…
Он всегда двигался раскачивающейся походкой, пригибаясь к земле и заслужив тем самым множество нелестных прозвищ. Жаба, Крабьи Ноги… имена, которые дети часто дают друг другу; некоторые из них остаются и во взрослой жизни. Но Геборик упорно трудился в юности — задолго до своего первого, судьбоносного посещения храма Фэнера, — чтобы изгнать эти имена, чтобы со временем стать Лёгкой Рукой, заработать это прозвище некими умениями, обретёнными на улицах. И вот сейчас его обычная походка бочком претерпела изменения, уступив инстинктивному желанию пригнуться ещё ниже, даже, возможно, опереться на руки.
Задуймайся он — и заключил бы с горечью, что своими движениями больше напоминает не кота, а обезьяну, вроде тех, из джунглей Дал-Хона. Внешне довольно неприятно, да, зато эффективно.
Он умерил шаг, когда достиг поляны Тоблакая. Слабый запах дыма, тусклые отблески умирающего огня, бормочущие голоса.
Геборик скользнул вбок, меж каменных деревьев, потом присел так, чтобы видеть сидевших у костра.
Слишком долгая одержимость собой, эти бесконечные попытки создать свой храм — сейчас они поразили его болезненной сутью, как попытка укрыться в гнезде. Он слишком долго не замечал внешний мир.
Полученным физическим дарам сопутствовало — с волной горькой ярости осознал он — множество тончайших изменений личности.
Он утратил внимательность.
И это, понял он, рассматривая две фигуры на поляне, позволило случиться страшному преступлению.
Она поправилась… хорошо, но недостаточно, чтобы скрыть правду о случившемся. Следует ли мне раскрыться? Нет. Ни один из них не предпринял ровным счётом ничего, чтобы изобличить Бидитала, иначе бы они здесь не прятались. А значит, они попытаются отговорить меня от того, что должно быть сделано.
Но я предупредил Бидитала. Я предупредил его, а он… поразвлёкся. Что ж, думаю, его веселье близится к концу.
Он медленно попятился.
Там, уже в глубокой тени, Геборик замешкался. Его инстинкты, прежние и новые, были в этом вопросе заодно. И те, и эти требовали крови. И нынешней же ночью. Немедленно. Но что-то от прежнего Геборика возвращалось. Он ещё не освоился с ролью Дестрианта. Более того, сам Трич был новым богом. И хотя Геборик не верил, что Бидитал удержал во владениях Тени какие-то позиции — уже нет, — его храм кому-то посвящён.
Нападение вовлечёт источники силы их обоих, и невозможно сказать, насколько быстро и неуправляемо будет развиваться стычка.
Лучше бы я остался прежним Гебориком. С руками, увитыми отатаралом, и непомерной силой неизвестного существа… Тогда я мог бы просто порвать его на куски.
Он понял, что на самом деле ничего не может сделать. Во всяком случае, не в эту ночь. Ему придётся ждать, искать возможность, момент растерянности. Но чтобы добиться этого, ему следует остаться скрытым, невидимым — Бидитал не должен узнать о его внезапном возвышении. Не должен узнать, что он стал Дестриантом Трича, нового бога войны.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
