мой господин!
Скоро, однако, я забыл и о зерне, и о голоде, грозящем Египту, и о будущем, скрытом во мраке, который придет на смену последнему кровавому закату над Ахетатоном, – я смотрел в глаза Мерит, и сердце мое упивалось ее красою, она была сладким вином для моих уст и бальзамом для моих волос. Мы оставили Каптаха, и она постелила свою постель для меня. И я без сердечного стеснения мог назвать ее теперь своею сестрой, хоть прежде думал, что ни одной женщине не смогу сказать этих слов. Но после всей горячки молодости, после обманов и разочарований дружба Мерит была хлебом и вином, насыщающим голод и утоляющим жажду, и прикосновение ее губ пьянило меня больше, чем все вина гор и долин, вместе взятые. Насытив мой голод и утолив мою жажду, она взяла мои руки в свои, и в ночной темноте я чувствовал ее дыхание у себя на шее, мы говорили с ней, так что в сердце у меня не осталось ничего тайного, и я говорил не лукавя и не обманывая. Ее же сердце хранило тайну, хотя я и не догадывался об этом. Но так, видно, судили звезды еще до моего рождения, и поэтому я не стану с запоздалой горечью корить ее память.
Вот так я был опьянен любовью и чувствовал, что мужественность моя окрепла: ведь молодость – пора многих заблуждений, юная любовь полна грусти, потому что не знает себя и не знает собственной силы, она думает, что сила – нечто само собой разумеющееся, не догадываясь, что год от года та убывает и плоть мужчины слабеет к старости. И все же в дни своего заката я пою хвалу юным годам, ибо, быть может, голод лучше насыщения, а жажда будоражит человека сильнее, чем допьяна утоленное сердце. Но в ту пору в Фивах мне представлялось, что по сравнению с молодостью моя мужественность окрепла. Может быть, это тоже было заблуждением, видимостью, которой обманщица-жизнь пленяет человеческий взор. Эта видимость делала все в моих глазах прекрасным, и я никому на свете не желал зла, но всем – только добро. Лежа рядом с Мерит, я не чувствовал себя чужим в мире, в ее объятиях был мой дом, и ее поцелуи развеивали мое одиночество. И все же это было еще одним заблуждением, которое мне суждено было пережить, чтобы мера моя стала полной.
В «Крокодильем хвосте» я снова увидел маленького Тота, и при виде его на сердце у меня потеплело. Он обвил своими ручками мою шею и назвал меня «папа», так что я не мог не растрогаться его памятливости. Мерит сказала, что его мать умерла и она взяла его к себе, – ведь она носила его на обрезание и обязана, по обычаю, заботиться о нем, если собственные его родители не могут этого сделать. Тот отлично освоился в «Крокодильем хвосте», и завсегдатаи этого заведения баловали его, носили ему подарки и игрушки, чтобы сделать приятное Мерит. Мне тоже он очень нравился, и, пока я был в Фивах, я брал его к себе, в бывший дом плавильщика меди, что несказанно радовало Мути. А я смотрел, как он играет под смоковницей, как возится и спорит с другими мальчишками на улице, я вспоминал свое детство в Фивах и завидовал Тоту. Он чувствовал себя здесь как дома и даже оставался у меня на ночь, а я для собственного удовольствия начал учить его, хоть он еще был мал, чтобы идти в школу. Я нашел, что он очень смышленый: он быстро освоил письменные знаки и рисунки, так что я твердо решил определить его в лучшую школу, где учились дети фиванской знати. Мерит была счастлива, когда я сказал ей об этом. Что касается Мути, то она не уставала печь для него медовые пирожки и рассказывать ему сказки – ведь ее мечта сбылась: в доме был сын, но не было жены, которая надоедала бы ей и шпарила ей ноги кипятком, как делают обычно жены, ссорящиеся со своими мужьями.
Я был бы, пожалуй, вполне счастлив, не будь в Фивах так неспокойно, а не замечать этого я не мог. Не проходило дня, чтобы на улице или площади не вспыхнула драка, а споры об Амоне и Атоне неизменно заканчивались ранениями и пробитыми головами. У фараоновых блюстителей порядка было много работы, и у судей тоже, и каждую неделю на пристани собирали толпу связанных людей – мужчин, женщин, стариков и совсем детей, их отрывали от дома и увозили на принудительные работы на царские поля, в каменоломни и даже на рудники – и все из-за Амона! Однако их отъезд ничуть не напоминал отправление рабов или преступников: народ в белых одеждах собирался на пристани на их проводы, шумно приветствовал их и осыпал цветами, не обращая внимания на стражников. А пленники подымали вверх связанные руки и кричали:
– Мы скоро вернемся!
И некоторые мужчины, потрясая кулаками, возбужденно восклицали:
– Воистину мы скоро вернемся и вкусим Атоновой крови!
Вот что они выкликали, и стражники предпочитали не вмешиваться из-за собравшегося народа и не употреблять по назначению свои палки, пока судно не отчалит от берега.
Так разделялся народ Фив, и сын разлучался с отцом, а жена с мужем ради Атона. И как приверженцы Атона носили крест жизни на платье или воротнике, так рог Амона был отличительным знаком его верных, по которому они узнавали друг друга и который носили открыто, благо никто не мог запретить им – ведь рог во все времена был излюбленным украшением одежды! Почему для этой цели они выбрали именно рог, сказать наверняка не могу. Может быть, имелся в виду рог Амонова овна, а может – одно из бесчисленных божественных имен, пишущееся так же, как слово «рог», которое, раскопав в древних речениях, жрецы вытащили на белый свет и дали народу для опознания друг друга. Так или иначе, но носители рога опрокидывали корзины торговцев рыбой, крушили щиты на окнах и нападали на своих противников с кличем: «Прободаем, пропорем Атона рогом!» На что приверженцы Атона ответили тем, что стали носить под платьем ножи, выкованные и заточенные в форме креста жизни. Этими ножами они оборонялись, подбадривая себя криками: «Воистину кресты наши острее рогов! Крест жизни подарит вам вечную жизнь!» И точно, этими ножами они отправили многих в Дом Смерти для приготовления к вечной жизни. Стражники никогда не останавливали их и даже защищали, хотя часто бывало, что целая ватага Атоновых сторонников, «крестов», наваливалась на одного «рога», забивала его
