Так, находясь в Москве в 1749 году, государыня приказала Растрелли, чтобы возле большой царской ложи «сделать решетку створчатую, чтобы можно было отворять и растворять, и вызолотить, да для теплоты камин, по препорции, с закрышкою трубы». В 1750 году императрица приказала Растрелли сделать вновь небольшой переносный театр, который бы можно вносить и выносить в скорости в проходные залы. Представления во времена Елизаветы происходили в неопределенное время, по предварительному назначению государыни, иногда за две недели вперед, а иногда указано было представлять комедии и «тражедии» два раза в неделю – каждый вторник и пятницу, а действовать начинать в семь часов пополудни. В Анненском зимнем доме, до постройки и даже в первые годы работ нового дворца, Растрелли ежегодно в день коронации устраивал в большой зале и галерее фонтаны, «кашкады, банкетные столы» и украшал стены великолепными огнями. Здесь же праздновались дни «вечного замирения с короною шведскою в 1743 году» и по случаю бракосочетания государя наследника с великою княгинею Екатериною Алексеевною в 1745 году. Последнее было великолепнее всех других торжеств ее царствования. Для фонтанов выкопали особые из Невы каналы; устроили огромные бассейны, 16 лошадей поднимали в них воду; для каскадов сходы и другие украшения расписали под мрамор; 6000 шкаликов освещали большую залу; на лугу и у дворца для народа поставлены были крашеные пирамиды и били фонтаны из меда и других питий.
Пристройки и переделки к Зимнему дворцу не могли все-таки сообщить зданию удобств; притом же самая странность вида дворца, примыкающего одной стороной к Адмиралтейству и с противоположной стороны к ветхим палатам Рагузинских, не могла нравиться императрице. От ворот по правую руку с луговой стороны местность представляла пестрый, грязный, недостойный места вид: длинный ряд деревянных построек, сараи, конюшни – все это некрасиво, кое-как лепилось в виду дворца. Наконец, в 1754 году императрица решилась заложить новое здание, сказав, что «до окончания переделок будет жить в Летнем новом доме», приказав строить временный дворец на порожнем месте бывшего Гостиного двора, на каменных погребах (у Полицейского моста). В июле начали бить сваи под новый дворец. Нева усеялась множеством барок, и на всем пространстве, от дворца и Мойки, рассыпались шалаши рабочих. В ведомостях явилась публикация о вызове к поставке 140 000 бочек извести свинорецкой и сяжской, а затем и других материалов; постройка шла медленно; для работников не могли найти крова, рабочие жили в шалашах и землянках на лугу или в отдаленных частях города. Лучших мастеров с трудом разместили в казенных домах на Крюйсовом дворе, в Мусин-Пушкинском, Панинском и т. д. Несмотря ни на какие усилия, Растрелли не мог исполнить приказания императрицы насчет поспешного окончания работ. Первою остановкою работ была невыдача денег рабочим, так, вместо 120 000 отпускали в год 70 000 или 40 000. Растрелли от огорчения заболел; больной он, однако ж, не переставал действовать; предписания и рапорты подписывал за него бывший при нем помощник Фельтен.
К осени 1761 года, согласно обещанию Растрелли, императорский Зимний дворец был окончен вчерне. Елисавета изъявила желание обозреть работы, для чего приказала Растрелли «очистить место, где будет стоять карета для приезда к дворцу», и затем сделать подъемный стул и тот покой, где будет стул, обить бумажными обоями. На Святой неделе государыня посетила свой новый дворец, осталась всем довольна и изъявила желание видеть поскорей свои покои оконченными. Растрелли просил только о правильном отпуске денежных сумм и обещал окончить в сентябре 1762 года. Но время шло только в переписках, и Растрелли денег не получал. В ноябре государыня приказала, чтобы большая церковь непременно была готова для освящения к 25 апреля 1762 года и к освящению исправлено пять-шесть покоев, где бы полы были гладкие, столярной работы, без клея, а панели и коробки выкрашены были под золото. Растрелли приказал исправить подъемный стул и покой, где он находился, каждую неделю делать пробу, а от стула в другие покои настлать дорогу. Но императрица не только была лишена удовольствия видеть оконченным лучший архитектурный памятник ее времени, но и присутствовать при освящении большой церкви. 25 декабря 1761 года государыня внезапно скончалась.
По преданию, смерть императрицы предсказала петербургским жителям известная в то время юродивая Ксения, могила которой на Смоленском кладбище и до сих пор пользуется особенным уважением у народа. Ксения накануне кончины императрицы ходила по городу и говорила: «Пеките блины, вся Россия будет печь блины!» Ксения Григорьевна была жена придворного певчего Андрея Петрова, состоявшего в чине полковника; она в молодых годах осталась вдовою; тогда, раздав все свое имение бедным, она надела на себя одежду своего мужа и под его именем странствовала 45 лет, изредка проживая на Петербургской стороне, в приходе Святого апостола Матвея, где одна улица называлась ее именем. Рассказывают, что Ксения пользовалась особенным уважением у петербургских извозчиков, которые, завидя ее где-нибудь на улице, наперерыв один перед другим предлагали ей свои услуги в том убеждении, что которому из них удастся хотя сколько-нибудь провезти Ксению, тому повезет счастие. Год смерти ее неизвестен; одни уверяют, что она умерла до первого еще наводнения (1777 года), другие же – что при Павле. Могила Ксении издавна пользуется особенным почитанием и уважением; в скором времени после ее похорон посетители разобрали всю могильную насыпь; когда же была усердствующими положена плита, то и плита была разломана и по кусочкам разнесена по домам. Сделана была другая плита, но и та недолго оставалась целою. Ломая камень и разбивая землю, посетители бросали на могилу деньги. Тогда к могиле прикрепили кружку, и на собранные таким образом пожертвования построили памятник в виде часовни, с надписью: «Раба Ксения, кто меня знал, да помянет мою душу для спасения своей души». И действительно, ни на одной из могил на Смоленском кладбище не служится столько панихид, как здесь.
Одним из красивейших домов Елисаветинского времени был дом знаменитого «предстателя муз», первого русского мецената Ивана Ивановича Шувалова; стоял он на углу Невского и Большой Садовой, где так долго на нашей памяти помещался трактир Палкина, а теперь фортепьянный магазин Шредера. Дом был выстроен в два этажа по плану архитектора Кокоринова[354]. Шувалов праздновал в нем новоселье 24 октября 1754 года великолепным маскарадом, про который М. В. Ломоносов сказал следующие стихи:
Европа что родит, что протчи части света,
Что осень, что зима, весна и кротость лета,
Что воздух и земля, что море и леса:
Все было у тебя, довольства и краса…
Богатая анфилада комнат
