все ответы знаю наперед, милый братец. Но слушать-то приятно!
— В южные земли, твои любимые.
— В Шиммери?
— Там слишком светло. Не терплю яркое солнце. Мне больше по душе Дарквотер.
— А мне — Шиммери!
— Идет, сестрица: я доставлю тебя в Шиммери, а сам отправлюсь в Дарквотер.
Он заслужил новый тычок и следом — нежное поглаживание.
— В этих тюфяках есть клопы, — отметила Иона.
— Противно?
— Да… и восхитительно!
— Представь: до нас здесь спали крестьяне, что моются дважды в год и воняют навозом.
— Или разбойник со шлюхой, да?
— Или старик, весь покрытый лишаями.
— Какая гадость!.. — Северная Принцесса возбужденно приподнялась на локте. — А представь, хозяин забудет, что отдал нам эту комнату, и сдаст ее вновь. Четверым толстым пьянчугам и омерзительной девице — вот этой с визгливым голосом, слышишь?..
— И вот-вот все они ввалятся сюда, — подхватил Эрвин, — с ними будет боевая свинья в поводу, столь же свирепая, сколь розовая, по имени Бригитта.
— Они увидят нас и вскричат: «Убирайтесь! Освободите нашу комнату!»
— Они не смогут так сказать. Они пьяны в стельку. В лучшем случае: «Ур-бир-айтесь! Это наша ко… ик!.. вот».
— А мы ответим: «Ориджины не отступают!»
— Глупая идея, сестрица. Тогда они узнают, кто мы. Придется их всех убить.
— Кроме Бригитты — мы пожалеем ее, она такая розовая… И сбежим через окно.
— Ориджины не отступают?.. — усмехнулся Эрвин.
— Если в окно, то можно.
В комнате действительно смердело — если не навозом, то, по меньшей мере, плесенью. Клопы давали о себе знать. Голоса снизу сделались совсем уж неразборчивыми, но оглушительно громкими. Брат и сестра помолчали в темноте. Эрвин знал, что на губах Ионы играет улыбка.
— Нас будут искать, — сказал Эрвин. — Придется маскироваться. Нарядим тебя пастушкой.
— А тебя — дровосеком.
— Ты будешь грязная, босоногая, с прорехами на платье… зато в огромной овчинной шапке, что спадает на глаза.
— А ты, братец, будешь в мешке с дырками для рук вместо рубахи, перепоясанный веревкой и с мечом вместо топора. Потому что ты — глупый дровосек. И еще с большущим шрамом на ноге — по той же причине.
— Нам будут встречаться кайры и спрашивать: эй, ребятня, вы не видели двух лорденышей? А мы им: не видали, но очень любопытно! Какие они из себя, не расскажете ли?
— Кайры скажут в ответ: юная девушка неземной красоты, а с нею паренек такой — бледненький, худосочный, сутулый…
— Укушу! — пригрозил Эрвин, но для начала ущипнул. Подумал и сказал: — В Шиммери тебе придется рожать.
— Почему это?..
— В сущности, там женщины только этим и занимаются. С четырнадцати лет выходят замуж и плодятся, как могут. Их честь и достоинство оцениваются количеством детей.
— Какая-то нелепица! Нет, братец, со мною это не пройдет. Моя миссия — в ином.
Конечно, Иона ждала, что он спросит о миссии, и она с немалой гордостью скажет, что живет ради красоты. Эрвин ехидно продекламировал:
— Иона София Джессика, мать шестерых. Звучит, не правда ли?
— Я стану художницей, — отрезала сестра. — Буду писать иконы и фрески. В них будет тепло и свет, и радость — до слез на глазах. И никогда не выйду замуж.
А потом, помолчав, добавила:
— В Шиммери верят, что у близнецов одна душа на двоих.
Дверь дрогнула от стука.
— Лорд Эрвин, леди Иона, — прогудел голос кого-то из отцовских вассалов, — вы здесь? Мы прибыли за вами. Его светлость очень встревожен.
Три дня назад они сбежали из замка и успели проехать четверть герцогства. Как видно, недостаточно много. Эрвин указал на окно и шепнул:
— Ориджины не отступают?..
Кайр за дверью словно угадал его мысли:
— Милорд, под окном наши люди. Прошу, не совершайте глупостей.
— Что сделает отец?.. — прошептала Иона.
— Ничего хорошего. Отошлет тебя куда-то, а меня — куда-то еще.
— Мы увидимся?
— Не знаю.
— Скажи, ведь ты всегда у меня будешь? Всегда?
Эрвин сказал это, прежде чем отпереть дверь.
Лихорадка — штука привычная, пусть неприятная.
Он нередко болел в детстве, к ужасному разочарованию отца. Герцог Десмонд свято веровал в то, что мужчины Севера неуязвимы для хворей. Если Эрвина угораздило простудиться, то это — свидетельство его телесной и духовной ущербности. Эрвиновы простуды — позор всего Дома Ориджин. Герцог глубоко презирал сына, когда тот болел, и не приближался к его постели. Оно и к лучшему: иначе отец обнаружил бы еще более позорный факт — Эрвину нравилось болеть. То было славное время, когда юный лорд никому и ничего не был должен, имел право спокойно лежать, читать книги, мечтать, болтать с сестрой, которая непременно оказывалась рядом. Сейчас почти то же самое… нет книг и сестры, но есть покой. Много приятного, мягкого умиротворения, равнодушного ко всем тревогам и бедам. Все опасности позади, а сейчас — покой. Вовсе не страшно.
Лихорадка нарастала весь последний день, колотила, обливала морозом, заставляла кутаться в оба плаща и сжиматься комком, подтягивая колени к груди. Временами от озноба он начинал стучать зубами, временами дрожал так сильно, что в потревоженной ране вспыхивал костер. Рана сделалась до странности чувствительна, любое касание отзывалось острее, чем игла, вонзенная под ноготь. Если не хочешь выть и скрипеть зубами — вовсе не шевелись. И забудь о левой руке: любое ее движение разрывает грудь.
Мази и перевязки… Кисточка стала орудием пытки. Все, на что Эрвин оказался способен, — это раздвинуть края раны и уронить каплю снадобья. Потом боль парализовала его. Прошло много времени со дня нападения, — подумал он, когда смог думать. По меньшей мере, несколько суток. Десять порций снадобья, никак не меньше. Хворь должна была уже отступить… рана начала заживать, я увидел бы это, будь хоть немного светлее. Осталось перетерпеть лихорадку — и пойду на поправку. Лекари говорят: лихорадка возникает, когда тело борется с хворью. Прежде не боролось, а теперь борется. Это хорошо! Осталось немного… лишь дотерпеть.
Он кутался в плащи, дрожал от озноба, стучал зубами. Вскрикивал, если жесткая ткань касалась раны. Попытался перевязать ее, но так и не смог: боль оказалась сильнее воли. В сердцах отшвырнул бинт и упал на спину. Дотерпеть… скоро пройдет.
Станет легче. Хворь ведь уже уходит…
— Бей! — рявкнул
