Трофеи заключались в 38 орудиях, одном знамени, 40 зарядных ящиках, 1500 пленных и большом количестве обоза. В числе убитых находились генералы Фишер и Дери. Мюрат был дружен с Дери и присылал просить о возвращении его тела или, по крайней мере, его сердца. В неприятельском лагере и отбитых обозах найдено много награбленных в Москве вещей и предметов роскоши.
Они составляли разительную противоположность с недостатком в жизненных припасах, претерпенном неприятелем во время продолжительной стоянки его при Чернишне. Вокруг догоравших бивачных огней валялись заколотые для пищи или уже объеденные лошади и ободранные кошки.
На дымившихся очагах стояли чайники и котлы с конским отваром; кое-где были видны крупа и горох, но и следов не находилось муки, хлеба и говядины. Вина, головы сахара и другие лакомства, привезенные из Москвы, брошены были подле жареной конины и пареной ржи. Больные, лишенные всякого призрения, лежали на холодной земле. Между ними находились дети и женщины, француженки, немки, польки. Около шалашей разметаны были иконы, похищенные из соседних церквей и употребляемые святотатцами вместо дров. В находившихся близ стана неприятельского церквах престолы были разрушены, лики святых ниспровергнуты, попираемы лошадьми, которые даже стояли в алтарях, оглашая ржанием священные стены, где искони возносились хвалебные песни Божеству. Тарутинское сражение, стоившее нам 500 убитых и раненых, имело на воевавшие войска великое нравственное влияние. С самого начала похода было оно первым наступательным действием нашей главной армии и увенчалось хотя и несовершенным, как следовало ожидать, но, по крайней мере, значительным успехом. Неприятелей лишило оно отрадной надежды на мир, составлявший, со времени занятия ими Москвы, предмет любимой мечты их армии, от Наполеона до последнего солдата. Это сражение провело резкую черту между прошедшим и будущим, показав, что русские не помышляли о прекращении войны. Наполеон хотел прикрыть оплошность Мюрата, допустившего атаковать себя врасплох, и напечатал в бюллетенях, что Мюрат не мог ожидать на себя нападение, потому что наши и французские передовые войска условились предворять одни других за три часа о возобновлении военных действий и что русские внезапной атакой имели бесстыдство нарушить сие условия[433]. Клевету должно опровергнуть: того требуют и честь Русского оружия, и святость народного нрава, нами глубоко чтимого. Условие никогда не существовало и быть не могло, как противное воле Государя. Только приказано было на передовых постах не перестреливаться понапрасну, но при том строжайше запрещалось иметь какие-либо сходки или разговоры с неприятельскими ведетами. Следственно, Мюрат должен был приписать свое поражение не вероломству Князя Кутузова, но собственной своей неосторожности. Под вечер армия возвратилась в Тарутино. На половине дороги стояла линия неприятельских орудий. Тут же был Князь Кутузов, сидевший на крыльце полуразрушенной избы. Указывая на трофеи, он приветствовал колонны сими словами: «Вот сегодня ваш подарок Государю и России. Благодарю вас именем Царя и Отечества!» «Ура», перемешанное с веселыми песнями, долетало эхом радости к нашему лагерю. Шумно и весело вступали в него войска. Покой не шел им на ум, как будто праздновалось воскресение умолкнувшей на время Русской славы. Милорадович расположился при Винкове, где наши в первый еще раз стали на отбитой у неприятеля земле. Под начальством Милорадовича были кавалерийские корпуса: Корфа и Васильчикова, заступившего место Графа Сиверса; пехотные: Графа Остермана и бывший Багговута, место которого занял Князь Долгоруков, приехавший незадолго перед тем в армию и бывший прежде Посланником в Неаполе. На другой день служили благодарственный молебен. Князь Кутузов слушал его в походной церкви гвардейского корпуса, куда принесен был образ Смоленской Божьей Матери. Любопытство влекло многих к французским пушкам, потому что с 1805 года, когда начались наши войны с Наполеоном, нигде не отбивали у его армии столь большого количества орудий, как под Тарутином. Честь овладения ими принадлежала Графу Орлову-Денисову, о котором Беннигсен, виновник и распорядитель сражения, доносил Князю Кутузову: «Граф Орлов-Денисов вел себя самым блистательным образом; его храбрость делает честь Российскому оружию. Он первый подал мысль обойти левое неприятельское крыло, основываясь на сделанных им обозрениях, и по донесению его о том решился я письменно предложить Вашей Светлости атаковать неприятеля»[434].
Выбор офицера, с кем отправить в Петербург донесение о победе, был уже за несколько недель указан Князю Кутузову самим Императором в следующем рескрипте: «Известный ревностной службой Полковник Мишо был прислан с печальным известием о впущении неприятеля в первопрестольный град Москву. Грусть сего достойного офицера быть вручителем подобного донесения была очевидна. Я нахожу справедливым, в утешение ему, предписать вам прислать его с первым радостным известием, после его приезда последующим»[435]. Этот рескрипт проливает новый луч света на благость Императора Александра. Видим Монарха, в тяжкий час Своего Державства, при вторжении неприятелей в столицу, помышляющего даже о том, как усладить участь офицера, на которого пал жребий возвестить Ему, что Москва, венец Царства Русского, опозорена присутствием иноплеменных. Изобразив Государю подробности Тарутинского сражения, Мишо просил позволение доложить Его Величеству о желании армии. «Что такое?» – спросил Государь. «Одержанная нами победа, – отвечал Мишо, – прекрасное состояние войск, оживляющий их дух, преданность их к особе Вашей, отвсюду прибывающие к армии подкрепления, бедственное положение Наполеона, присланные Вашим Величеством повеления затруднят ему отступление, словом, все подает несомненную надежду, что Наполеон будет со срамом изгнан из России. Войска уверены, что настает самый счастливый поход, но знают также, что всем обязаны усилием Вашего Величества. Им известно, сколь много до сих пор претерпевала душа Ваша, и теперь просят единственной милости, чтобы Ваше Величество лично приняли начальство над армией: присутствие ваше соделает ее непобедимой». С приметным удовольствием отвечал Государь: «Все люди честолюбивы; признаюсь откровенно, что и Я не менее других, и если бы теперь внял только этому одному чувству, то сел бы с вами в коляску и поехал в армию. Рассматривая невыгодное положение, в которое мы вовлекли неприятеля, отличный дух армии, неисчерпаемые источники Империи, приготовленные Мною многочисленные запасные войска, распоряжения, посланные Мною в Дунайскую армию, Я несомненно уверен, что победа у нас неотъемлема и что остается только, как вы говорите, пожинать лавры. Знаю, что если Я буду при армии, то вся слава отнесется ко Мне и что Я займу место в Истории.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
