Он склонился и поднял ее с земли.
– Выслушайте, Карина, внимательно то, что я скажу вам, – произнес он, открывая дверь и помогая Карине выйти на свежий воздух. – Все это невозможно. Мы не смеем думать только о себе, и поэтому вам необходимо уехать, и уехать как можно скорее. От души желаю вам счастливой дороги. Не скрою от вас, что переправа через Шестидесятую Милю сопряжена с очень большими трудностями, но у вас прекраснейшие на Юконе лодочники, с которыми вам нечего бояться. Попрощаемся, Карина.
Она уже овладела собой и смотрела на Дэвида без всякой надежды в глазах.
– Но если Винапи…
Ее голос дрогнул, и она отказалась от последней попытки.
Он понял невысказанную ею мысль и ответил:
– Даже и в таком случае.
Пораженная его странным тоном, она едва слышно прошептала:
– Это положительно непостижимо… Невероятно. Но не будем больше об этом говорить.
– Поцелуйте меня, – сказала она еще тише и подошла к нему ближе. Затем повернулась и ушла.
– Мы сейчас снимаемся, – сказала она, обращаясь к Пьеру Фонтэну, который в ожидании своей госпожи не спал. – Мы уезжаем.
Его зоркие глаза тотчас же заметили выражение горя на ее лице, но все же он принял самый невинный вид. Создавалось впечатление, точно он не сомневался, что именно такое распоряжение последует из уст Карины Сейзер.
– Хорошо, – согласился он. – А какой дорогой мы поедем? На Доусон, что ли?
– Нет! – очень спокойно ответила она. – Мы поедем не на Доусон, а вверх по реке, в Дайэ.
Пьер Фонтэн, не медля ни секунды, нисколько не церемонясь, стал расталкивать проводников и стаскивать с них одеяла, торопя их взяться за дело. Его громкий, энергичный голос разносился далеко вокруг.
Лагерь был снят с удивительной быстротой, и проводники, пошатываясь под тяжестью всевозможных горшков, котелков и одеял, направились к лодке. Карина Сейзер уже стояла на берегу и спокойно ждала, пока ее люди уложат весь багаж и устроят ее в лодке.
– Мы подойдем к головной части острова, – сказал Пьер, возясь с длинным причальным канатом. – Нам всего бы лучше пройти к заднему проливу, где вода гораздо спокойнее и медленнее. Я думаю, что нам это удастся.
Острый слух Пьера тотчас же уловил шум шагов по прошлогодней сухой траве. Он оглянулся и увидел индианку, окруженную тесным кольцом ощетинившихся волкоподобных собак. Карина заметила, что лицо девушки, остававшееся спокойным во все время ее разговора с Дэвидом Пэном, теперь пылало от негодования.
– Что такое ты сделала с ним? – резко спросила она, обращаясь к Карине. – Как только ты ушла, он почти больным улегся на скамью. Я спрашиваю его: «Что с тобой, Дэвид? Ты болен?» Он сначала помолчал, а затем сказал мне вот что: «Ради бога, Винапи, оставь меня в покое… Все пройдет сейчас». Что такое ты сделала с ним? Мне кажется, что ты нехорошая женщина…
Карина Сейзер с большим любопытством разглядывала дикарку, которой предстояло всю жизнь провести с Дэвидом…
– Мне кажется, что ты нехорошая женщина… – медленно и с усилием, с каким обыкновенно произносят иностранные слова, повторила Винапи. – Я думаю еще, что тебе всего лучше уехать отсюда. Ведь он у меня единственный. Я – индианка, а ты – белая, американская девушка, которая всегда найдет сколько угодно мужчин. Твои глаза такие же голубые, как небо. И кожа твоя белая и мягкая.
Она провела смуглым пальцем по нежной щеке белой женщины. Она была прелестна, и, если бы между ними не стоял мужчина – Дэвид Пэн, Карина Сейзер была бы готова долгие годы жить рядом с ней.
– Белая, мягкая щечка, как у ребенка.
Винапи поочередно коснулась обеих щек Карины.
– Скоро у нас появятся москиты, и от их укусов твоя мягкая кожа покроется волдырями и пятнами. Ах, какие пятна, какие раны! Москитов у нас много, и ран будет много. Хорошо будет, если ты уедешь отсюда еще до того, как разведутся москиты.
Она указала на дорогу, идущую вниз по течению, и продолжила:
– Эта дорога идет на Сан-Майкель, а вот та, – она указала вверх по течению, – на Дайэ. Тебе гораздо лучше ехать на Дайэ. Прощай.
Пьер положительно не верил своим глазам, когда увидел, что Карина обняла индейскую девушку, крепко поцеловала ее и разрыдалась на ее плече.
– Люби его… – сквозь слезы пробормотала она и, не поднимая головы, стала спускаться по берегу к лодке.
Очутившись в лодке, она оглянулась и крикнула:
– Прощай!
Пьер следом за ней прыгнул в лодку, укрепил руль и дал сигнал к отплытию.
Ле-Гуар затянул старую французскую песню. Лодка вскоре исчезла в ночном мраке.
Сила женщины
Полы палатки заколыхались, и внутрь заглянула заиндевевшая волчья голова.
– И! Ги! Сиваш! Чук, отродье дьявола! – раздались со всех сторон негодующие крики.
Бэттлс со всего размаху ударил собаку оловянной тарелкой, и та тотчас же исчезла. Луи поправил полы палатки и стал отогреваться у печки. Снаружи было очень холодно. Несколько дней назад спиртовой термометр лопнул на 68 градусах ниже нуля, а мороз между тем продолжал усиливаться. Трудно было сказать, когда кончится страшная стужа.
В такой мороз из палатки лучше не отлучаться (разве только крайняя нужда заставит) и не дышать студеным воздухом. Многие очень часто вовсе не считаются с этим и простуживаются насмерть – застуживают легкие. Вскоре после этого появляется сухой, отрывистый и частый кашель, который усиливается от запаха жарящегося сала. И дело кончается тем, что весной или летом в мерзлой земле выжигается яма, куда сбрасывается человеческий труп, который покрывается таким же мерзлым мхом и оставляется там навсегда в несомненной уверенности, что в определенный час мертвец воскреснет в полной сохранности.
Вне палатки было очень холодно, но не слишком тепло было и внутри ее. Вокруг единственной печки собрались все обитатели палатки, то и дело споря за лучшее местечко. Почти половину палатки занимали в беспорядке набросанные сосновые ветки, на которых были разостланы пушистые меха. Остальную часть пола покрывал утоптанный мокасинами снег, и тут же валялись разные горшки, чашки и тому подобные принадлежности арктического лагеря.
Печка была раскалена докрасна, но находившаяся в нескольких шагах от нее ледяная глыба выглядела так, словно только что была взята с реки. Холод снаружи заставлял теплый воздух внутри палатки подниматься кверху. В том самом месте потолка, где проходила печная труба, маленький круг парусины был сухим. Несколько больший круг парусины с той же трубой в центре был сырым. Вся же остальная палатка – потолок и стены – была почти на полдюйма покрыта сухим, белым, кристаллическим инеем.
– Ох! Ох!.. – послышались страдальческие стоны молодого человека, спавшего, закутавшись в меха. Он оброс бородой, был очень бледен, и у него был болезненный вид. Он не просыпался, а между тем его стоны становились все громче. Тело то и дело вздрагивало и судорожно сжималось, точно вся постель была покрыта крапивой, из которой оно напрасно пыталось освободиться.
