в свое время, закончив горный институт, получил специальность маркшейдера, что на русский язык можно перевести как «горный штурман». Он давал направления подземных выработок, указывал, куда рыть, где, вниз или вверх, вправо или влево, с таким расчетом, чтобы эта вот нора лоб в лоб столкнулась с другой норой, которую несколько лет, несколько километров рыли навстречу. Причем стыковка должна быть настолько точной, чтобы совпали даже головки рельсов, которые тут же прокладывали для вывоза вагонетками породы.
И надо же — добивался Анфилогов того, что головки рельсов сходились с ошибкой всего в несколько миллиметров. Но, убедившись, что подобную работу он выполнить в состоянии, Анфилогов тут же потерял к ней всякий интерес и, пока не поздно еще было, пока был молод и неистов, закончил что–то юридическое, какие–то курсы, потом еще что–то за-°чное, потом поступил в милицию, некоторое время побегал оперативным работником. Начальство, учитывая, что у него хоть и горное, но все–таки высшее образование, доверило ему следовательскую работу.
И не ошиблось.
Маркшейдерские расчеты приучили Анфилогова к такой четкости, такому вниманию к любой цифре, имени, дате, названию, к такому неприятию малейших, можно сказать, миллиметровых расхождений в показаниях различных людей, что сразу стало ясно — это настоящий следователь. Как и маркшейдер, он всегда знал, где рыть, чтобы самые противоречивые показания состыковывались, как и рельсы в его подземной деятельности.
Были и недостатки, которые опять же являлись продолжением его достоинств, — Анфилогов обладал какой–то сверхчеловеческой настырностью, явно выходящей за пределы целесообразного. Его пытались остановить, образумить, но напрасно.
Именно здесь Анфилогов видел свое назначение и получал от этого не просто удовольствие, а высшее наслаждение. Причем ему безразлично было наказание, которое получал вычисленный им преступник, тот мог быть вообще оправданным, и это нисколько Анфилогова не трогало — он сделал свою работу, а остальное его не касалось.
И опять же, как продолжение этого недостатка, следовало достоинство — Анфилогов легко и непосредственно общался не только с законопослушными гражданами, но и с людьми явно криминального толка, а то и законченными бандюгами. И это нисколько не уязвляло его, нисколько не трогало.
Присмотревшись к Анфилогову внимательнее, пристальнее и подозрительнее, можно было сделать жесткий вывод — он боролся не столько с преступностью, отстаивая жизнь и достоинство граждан, сколько ублажал собственные желания и капризы. Но поскольку они совпадали с указаниями начальства, Анфилогов был на хорошем счету. Но о повышении ему мечтать не приходилось. Не вписывался он в устоявшийся образ руководителя, наставника. В его поведении, в суждениях постоянно прослеживалось если не легкомыслие, то какая–то вольность, снисходительное отношение к закону.
Прохладное отношение руководства к Анфилогову нисколько того не огорчало, он был этому даже рад, поскольку мог вести себя свободнее тех, кто был угнетен начальственной любовью и стремлением выглядеть правильно и неуязвимо.
Да, конечно, раскованность в работе выглядела недостатком, даже ущербностью, но все искупалось преданностью делу, которой не мог похвастать самый усердный служака. Искренняя увлеченность видна каждому. Следовательский талант Анфилогова тоже был очевиден, как и его неподкупность, — в этом тоже никто не сомневался. Таких людей сейчас чрезвычайно мало в любой профессии, поскольку преданность делу и бескорыстность перестали быть ценимыми качествами.
Теперь поощряется умение подать себя, свои успехи, как бы скромны они ни были, го–товность ладить с руководством, вести себя по правилам, не возникать там, где не положено, но неизменно оказываться там, где выгодно и лестно.
Отношения с законом у Анфлогова были какие–то товарищеские, если не сказать — панибратские. Нет, он не был рабом закона и не сверял каждый шаг с Уголовным кодексом. Другими словами, Анфилогов позволял себе судить о виновности того или другого человека, не дожидаясь, пока это сделает суд.
Тот же Касьянин…
Возможно, другой следователь, менее самоуверенный и более скованный правовыми ограничениями, заподозрив человека в убийстве, повел бы себя иначе — вызвал бы на допрос, начал устраивать очные ставки и в конце концов добился бы признания. Анфилогов этого всего делать не стал, но и работы не прекратил. Он несколько дней ходил по гулким этажам недостроенных домов, общался с бомжами, пьяницами, наркоманами и наконец узнал то, что и хотел узнать, — стрелял человек, который гулял со светлой собакой средних размеров. При этом несколько свидетелей уточнили, что у собаки были длинные уши и мохнатый хвост. А если учесть, что за некоторое время до этого Касьянин попал в больницу, избитый ночью на пустыре, то у него были основания вооружиться, были основания пустить револьвер в ход… Да и вел себя Касьянин двусмысленно, от вопросов уходил, лукавил и не скрывал этого.
Анфилогову все стало ясно.
И что же он делает?
Ничего.
Для себя он решил, что ему лучше не вмешиваться не потому, что чего–то опасался, нет, просто подумал, что так будет лучше, справедливее.
В этом его поступке было не так уж много вызова и непочтительной дерзости по отношению к закону, как может показаться. Пришло время, когда люди усомнились в законе — и в его силе, и в его надобности, и в его справедливости.
И по мере своих возможностей старались худо–бедно обходиться без государства, без всевозможных его служб и ведомств. А если уж такой возможности у них не было, то и от государства, и от закона пытались попросту откупиться.
Откупались, получалось.
И от закона, и от его представителей. Если уж взятки берут помощники президента, министры, если даже сам государственный прокурор сидит за взятки, то о чем может быть речь, о чем речь!
Единственное, что позволил себе Анфилогов, это отдаться на волю волн. Он не старался делать вид, что ничего не видит, не знает, не слышит. Прекрасно он все видел, знал и слышал, отчетливо осознавал, что никогда его родная контора не вступится за него, не сможет его защитить, если возникнут неприятности с криминальными ребятами. И потому старался не вступать в непримиримые отношения с кем бы то ни было. А если этого не удавалось, то надеялся он только на самого себя, на скромные свои силы.
И получалось, пока получалось.
Анфилогов очень быстро понял, что по сквозняковым, насквозь продуваемым этажам недостроенных бетонных громад он прошел не первым. К кому бы он ни обращался, все чуть ли не в один голос говорили ему о том, что у них уже побывали немногословные ребята и задавали те же вопросы. Значит, следствие ведет не только он — пострадавшая сторона жаждет мести. И спокойные ребята, как и он, знают, что убийца их товарища выгуливает светло–рыжую собаку с
