К этому каменному кольцу добралось человек тридцать. Остальные воины Дженнака, и молодые жрецы, и стражи святилища, и сказитель Амад Ахтам, сын Абед Дина, остались на залитой солнцем и кровью террасе, и у входа в храм, не имевший ни дверей, ни иной защиты, и на полу, на дороге, что вела от входного проема к собравшимся в круг богам. Сюда Дженнак принес Ирассу, с обломком дротика, торчавшим в животе; дротик засел глубоко, ушел под панцирь ядовитой змеей, и жизнь юноши таяла, как догоравшая на рассвете свеча. Но он не стонал и находился в сознании, лишь губы сделались белыми, а глаза потемнели. Похоже, тасситское острие пробило позвоночник, ибо Дженнаку чудилось, что ноги Ирассы безжизненны и болтаются как два набитых песком мешка. Но руками он шевелил и даже пытался что-то сказать.
Тасситы отхлынули. Казалось, торжественный полумрак и величие храма устрашили их; хоть боги стояли спиной ко входу, но видели все - и кровь, и смерть, и творимое непотребство. Видели кучку защитников у своих ног, видели атакующие орды, видели трупы, лежавшие на камнях, и среди них - Амада Ахтама, певца, не допевшего песни свои, мечтателя, чей поиск мудрости и справедливости прервался смертью. Но, быть может, он обрел их в своем последнем бою? Мысль об этом утешала Дженнака, но яшмовый шар пульсировал все сильней, будто билось в груди у него два сердца, переполненных горем утрат и печалью вечной разлуки.
Опустив Ирассу на пол между лестницей и статуей Арсолана, он склонился к нему. Ирасса глядел на лик солнечного божества, величественный и немного грустный, а бог взирал на него с сожалением и скорбью, как бы говоря: потерпи, воин! Страдания и муки смерти преходящи, потерпи! Скоро ты будешь там, где нет ни битв, ни врагов, а один лишь покой да мосты из радуги и тропинки из лунного света. Потерпи!
Губы Ирассы шевельнулись.
– Буду… ждать… - разобрал Дженнак. - Буду… ждать… Ты… меня… отведешь… господин…
– Не жди, - Дженнак коснулся его лба, влажного от предсмертной испарины. - Увидишь дорогу и свет - этот свет для тебя, балам, свет для праведных и верных. Серебряный лунный свет, как ночью в море… Ступай к нему… - Он помедлил и добавил: - И не бойся, сын мой!
– Не… не боюсь… Просто… буду… ждать… - упрямо прошептал Ирасса. - Ждать… тебя… хоть… сто лет… И пусть… пусть заберу я… заберу я в Чак Мооль… все горе, что суждено тебе…
Зрачки его дрогнули и застыли.
Дженнак поднялся, обогнул изваяние Арсолана и бросил взгляд на входную арку. Она вырезала низкий широкий овал в небесной синеве, и плыли в нем облака, и сияло солнце, еще не достигшее зенита, но День Керравао - черный день! - близился к концу. Ирасса был мертв, и были мертвы Уртшига, Амад и Пакити, а с ними без малого триста бойцов, сгоревших вместе с "Хассом" или принявших смерть в святилище; и душу Дженнака переполняла скорбь. Верно сказано: дорога кинну - дорога печалей и расставаний, путь утрат и потерь!
Но, быть может, и обретений?
Яшмовый шар под его сердцем бился и трепетал, и он, не спуская глаз с надвигавшихся тасситских шеренг, рванул завязки панциря. Теперь сфера лежала на его ладони, на белом шелке, помнившем Вианну, будто соединившись с самым драгоценным из даров, посланных ему богами. Поверхность шара помутнела, розовые и алые полосы слились с багряным фоном, и казалось, что на шилаке Вианны рдеет огромная капля крови. Не светлой и не темной - просто крови.
Тасситы заполнили храм от стены до стены - тысяча или больше воинов в боевой раскраске, со щитами из бычьих шкур; глаза их сверкали, блестели лезвия топоров и широкие изогнутые клинки бумерангов, искрились яркими вспышками наконечники копий. Шли они медленно, но в движениях их уже не ощущалось страха - скорее, уверенность охотника, загнавшего добычу и убежденного, что торопиться теперь ни к чему. В первых рядах взгляд выхватывал воинов в пышных уборах из перьев орла, великих бойцов Клана отанчей, и Дженнак догадался, что им предоставлена честь добить его людей.
Между ним и тасситами было сорок шагов.
Не опуская шара, он неторопливо потянул из ножен левый клинок. Ему чудилось, что он различает гул, долетавший с плошади; там, очевидно, вершились некие события, уже не касавшиеся одиссарцев, ибо тысячная орда отделяла их от ярких небес Юкаты, от солнца и облаков, от света и от самой жизни. А позади их ждали лишь холодные пространства Чак Мооль, да горечь поражения, да смутная память о том, как было захвачено Великое Святилище, как камни его оросились кровью, как были попраны заветы богов и предан священный знак перемирия…
Наверно, Тегунче и Оро'сихе сплетут новый, подумал Дженнак, но уже с другим посланцем, без него. Ему оставалось лишь усеять пол орлиными перьями и уйти с почетной свитой из мертвых отанчей.
Они приближались; до них было тридцать шагов.
Повернувшись, Дженнак оглядел своих воинов. Истомленные, в побитых панцирях, они стояли крепкой стеной; многие уже без щитов и шлемов, так что видел он их лики, смуглые и безбородые у одиссарцев, посветлей и с редковатой растительностью на щеках - у полукровок. Внешне казались они различными, а вот выражение было у всех одно, упрямое и непреклонное, будто желали они отразить натиск горной лавины, а коль не получится, лечь под нее, но дороги не уступить. Впрочем, упрямство было одной из черт, присущих и уроженцам Бритайи, и выходцам из Серанны; быть может, потому они и роднились с охотой, и уважали друг друга. Недаром ведь сказано: прочен очаг, сложенный из упрямых камней!
Поймав взгляд таркола, последнего уцелевшего, Дженнак властно кивнул, и воины, скрываясь в проходах у подножий статуй, начали отходить к лестнице, к крутым ступеням, озаренным дрожащими огненными язычками бронзовых ламп. Шестеро Кино Раа смотрели на них с легкой укоризной, но потом, будто догадавшись, склонили головы в знак прощения и вновь окаменели на своих базальтовых постаментах. Слишком немного оставалось у них защитников; слишком мало, чтоб удержать проходы и отразить атаку со всех сторон. Но на лестнице, не очень широкой, три десятка одиссарцев могли встать в три ряда и биться, спускаясь вниз, в пещеры.
Вниз, подумал Дженнак, медленно отступая к ближайшей щели между пьедесталами; вниз, к серебряным и изумрудным ронго Книг Минувшего и Повседневного, к ало-пурпурному великолепию Книги Мер, к блеску золота и мягкой синеве Книги Тайн… Под какими строками оборвется его жизнь? Может быть, там, где написано: защищающий свой очаг подобен благородному соколу-хассу; нападающий же смердит, как стервятник… Но были и другие мудрые слова, вполне подходившие к случаю. Например, такие: для каждого наступит время собирать черные перья… Или: камень истины тяжел, и его не спрячешь в мешке лжи… Или: истина отбрасывает длинную тень, но лишь умеющий видеть узрит ее.
Будь его воля, он встретил бы свой конец под словами Арсолана, записанными в Книге Минувшего, под словами, что были сказаны Светлым и Справедливым о цоланском храме. А говорил он так: устроив прочие места, разве не устроим ли мы это место? Достойно оно пребывать в покое и мире; ведь сюда принес нас Оримби Мооль, и здесь впервые ноги наши коснулись земли Эйпонны…
До тасситских шеренг оставалось двадцать шагов, когда эти слова вспыхнули в воздухе перед Дженнаком.
Шар на его ладони исчез, хотя он ощущал тяжесть, твердость и теплоту магического талисмана, и легкую дрожь, будто бы сфера стремительно вращалась в его пальцах, не истирая, однако, кожу или вовсе не касаясь ее. Но зрение утверждало иное; глаза его видели огромную книгу, повисшую в пустоте, гигантские страницы в три человеческих роста, темный фон, серебряные знаки и слова - те самые слова, что вспомнились ему сейчас.
Достойно оно пребывать в покое и мире; ведь сюда принес нас Оримби Мооль, и здесь впервые ноги наши коснулись земли Эйпонны…
Эти строки горели перед ним подобно огромному щиту, загородившему от орд тасситов, от их оружия, от ярости, от смерти. Внезапно он ощутил, что может листать невесомые страницы; они покорялись его воле или чему-то иному, для чего у Дженнака не было названия. Разуму?.. Инстинкту?.. Чувствам, натянутым как кожа на боевом барабане?.. Это не имело значения. Он пожелал, и черно-серебристые страницы сменились изумрудно-зелеными; и было написано там: спорьте, не хватаясь за оружие, спорьте, не проливая крови, спорьте, но приходите к согласию.
