Она сказала: «Здравствуйте, Алан. Прояснилось. Не хотите ли прогуляться?»
И тут она увидела блюдо жертвоприношений. Глаза ее расширились, так что стали видны белки… и в глазах заплясали фиолетовые огни.
Лицо де Кераделя побледнело. В нем появилось понимание… предупреждение, известие — от него к ней. Ресницы мадемуазель дрогнули.
Я сказал беззаботно, как будто ничего не заметил: «Прекрасно, пойду переоденусь». Я уже знал, что не де Керадель поставил рядом со мной блюдо. Теперь я знал, что и Дахут не делала этого. Тогда кто же?
Я вошел к себе в комнату и снова как будто услышал жужжание… Алан, берегись Дахут…
Может, все-таки тени будут ко мне добры.
Глава XVIII
Псы Дахут
Как бы ни разгадывалась загадка, связанная с блюдом, приглашение Дахут было тем счастливым случаем, на который я надеялся. Я торопливо переоделся. Мне представлялось, что ее разговор с отцом будет не вполне дружеским, и я не хотел, чтобы она переменила намерение насчет прогулки. Возможно, в деревню мне попасть не удастся, но до скалы, где дежурят рыбаки, я доберусь.
Я написал записку Мак-Кенну: «Будьте у скалы ночью от одиннадцати до четырех. Если я не покажусь, будьте здесь же завтра ночью в то же время. Также и относительно ночи послезавтра. Если я не покажусь, передайте Рикори, чтобы действовал по усмотрению».
К тому времени Рикори уже должен приехать. И если я не смогу связаться с Мак-Кенном, значит я в трудном положении, если вообще способен буду находиться в любом положении. Я надеялся, что изобретательность и безжалостность Рикори, не меньшие, чем у де Кераделя. И он будет действовать быстро. Я изготовил дубликат записки: в конце концов, может, удастся попасть и в деревню. Одну записку положил в двухунциевую бутылочку и плотно закрыл, вторую сунул в карман.
Насвистывая, спустился вниз, предупреждая о своем появлении. Вошел в комнату так, будто никого ни в чем не подозреваю. Впрочем, я не играл: я испытывал душевный подъем; так боксер, проигрывавший раунд за раундом в бою с противником с совершенно незнакомым стилем, вдруг получает ключ и знает, как с ним справиться.
Мадемуазель стояла у очага, постукивая по сапогам рукоятью арапника. Де Керадель по-прежнему сидел за столом, слегка съежившись. Блюда жертвоприношений не было видно. Мадемуазель напоминала прекрасную осу, да Керадель — маленький Гибралтар, отражающий нападки осы.
Я рассмеялся, когда это сравнение пришло мне в голову.
Дахут сказала: «Вы веселы».
Я ответил: «Да, весел. Веселее, чем был, — тут я взглянул на де Кераделя, — многие годы».
Она не пропустила ни этот взгляд, ни ответную напряженную улыбку. Сказала: «Идемте. Ты уверен, отец, что не хочешь присоединиться к нам?»
Де Керадель покачал головой. «У меня много дел».
Мы пошли к конюшне. Она взяла ту же гнедую, я — чалую. Некоторое время она ехала передо мной молча, потом позволила мне догнать ее. Сказала: «Вы так веселы, будто едете на встречу с любимой женщиной».
— Надеюсь встретить ее, хотя и не в этой поездке.
Она прошептала: «Это Элен?»
— Нет, Дахут, хотя у Элен есть много ее особенностей.
— Кто же она?
— Вряд ли вы хорошо с ней знакомы, Дахут. Она не надевает одежды, кроме вуали на лице. Ее зовут Истина. Ваш отец пообещал мне приподнять ее вуаль.
Она подъехала ближе, схватила меня за руку. «Он обещал это… вам?»
— Да. И очень обрадовался, что теперь ему не нужна ваша помощь.
— Почему вы говорите мне это? — Она крепче сжала мою руку.
— Потому что, Дахут, я очень хочу встретиться с этой нагой дамой Истиной, когда на ней не будет и вуали. У меня было чувство, что если я не отвечу искренне на все вопросы, наша встреча отдалится.
Она угрожающе сказала: «Не играйте со мной. Зачем вы сказали мне это?»
— Я не играю с вами, Дахут, я отвечаю честно. Настолько, что сообщу вам и другую причину.
— Какую же?
— Разделяй и властвуй.
Она, не понимая, смотрела на меня.
— В Индии рассказывают, — сказал я. — Это джатака, басня о животных. Ссорились между собой царица тигров и царь львов. Их вражда опечаливала джунгли. И было решено, что они сядут на чашки весов над прудом, полным крокодилов. Царица тигров и царь львов сели на чашки. И оказалось, что весят они одинаково. Но по середине весов ползал муравей с песчинкой во рту. «Хо! — воскликнул он. — О чем спор? И кто спорит?» Так сказал этот ничтожный муравей царице тигров и царю львов. А песчинка — их жизнь и смерть.
Дахут спросила, затаив дыхание: «Кто же из них остался жить?»
Я рассмеялся. «Об этом ничего не говорится».
Она поняла, что я хочу сказать, щеки ее покраснели, искорки заплясали в глазах. Она отпустила мою руку.
— Отец очень доволен вами, Алан.
— Вы уже говорили мне об этом, Дахут… и никакой радости это не принесло.
Она прошептала: «Кажется, я уже слышала такие слова от вас… и мне это не принесло радости. — Она снова схватила меня за руку. — Но я недовольна, Алан».
— Простите, Дахут.
— Несмотря на всю свою мудрость, мой отец простодушен. Но я нет.
— Прекрасно, — сказал я. — Я тоже. Я ненавижу простодушие. Но никакой наивности в вашем отце я пока не заметил.
Она все сильнее сжимала мою руку. «Эта Элен… сильно ли она напоминает нагую даму с вуалью, которую вы ищете?»
Сердце у меня забилось чаще; я ничего не мог сделать, она это почувствовала.
Сладко сказала: «Не знаете? Значит, у вас не было возможности… сравнивать».
В ее смехе, напоминающем журчание маленьких волн, звучала безжалостность. «Оставайтесь веселым, мой Алан. Возможно, когда-нибудь я предоставлю вам такую возможность».
* * *
Она похлопала лошадь плетью и поехала дальше. Мне уже не было весело. Какого дьявола я позволил вовлечь в обсуждение Элен? Не подавил в самом начале? Я ехал сразу за Дахут, но она не оглядывалась на меня и ничего не говорила.
Мы проехали одну-две мили и оказались на лугу со скорчившимися кустами. Тут к ней как будто вернулось хорошее настроение, и она поехала рядом со мной. Сказала:
— Разделяй и властвуй. Мудрое изречение. Чье оно, Алан?
— Насколько мне известно, древнеримское. Его цитировал Наполеон.
— Римляне были мудры, очень мудры. А если я расскажу отцу, что вы настраиваете меня так?
Я равнодушно ответил: «Почему бы и нет? Но если такая мысль еще не пришла ему в голову, зачем вооружать его против себя?»
Она задумчиво сказала: «Вы сегодня странно уверены в себе».
— Только потому, что говорю правду, — ответил я. — Поэтому если на кончике вашего красивого язычка вопросы, ответы на которые могут оскорбить ваши прекрасные уши, лучше не задавайте их.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
