– Вот именно – Маруше, – сказал князь. – Маруше, а не навиям. А если, как ты говоришь, богиня заснула, то я не обязан участвовать во всём этом.
Скрестив руки на груди, Дамрад вскинула подбородок, показывая его властно-упрямые, жёсткие очертания. Её глаза мерцали непоколебимой беспощадностью из-под тяжёлых, презрительных век, не обещая Вранокрылу ничего хорошего.
– Дело твоё, княже, – молвила она ровным, пугающе спокойным голосом. – Не желаешь – не участвуй, но учти, что когда всё начнётся, никто не даст за твоё княжество и ломанного гроша. Твоё участие в походе – это твёрдый залог безопасности твоих владений и твоего народа. Ежели ты отказываешься – что ж, воля твоя, но при этом Воронецкое княжество постигнет участь всех остальных земель, которые мы намерены покорить. Выбор за тобой. Я как государыня Длани считаю себя ответственной за доверившихся мне навиев точно так же, как если бы они были моими детьми. И я сделаю всё, чтобы избавить их от смертельной угрозы, под которой они живут здесь. Готов ты или нет так же позаботиться о своём народе и, если потребуется, пойти ради него на жертвы – это и покажет, состоятелен ли ты как государь. Думай, Вранокрыл. А пока ты думаешь, я покажу тебе ещё одно наше оружие, на которое мы делаем ставку в будущем походе на Явь. Надеюсь, это развеет твои сомнения насчёт того, можем ли мы рассчитывать на победу. Идём.
И снова – день, похожий на ночь. Тусклое пятно Макши озаряло дворцовые постройки, ярко белевшие лунным мрамором, а пронзаемая молниями воронка в небе нависла над миром немой угрозой. Край плаща Дамрад скользил по множеству ступенек высокого крыльца, у подножия которого нетерпеливо били копытами два коня – угольно-чёрный и белоснежный. Марушины псы и сами передвигались очень быстро в своей звериной ипостаси, а лошадей использовали только воины при необходимости сражаться в человеческом облике и доспехах. Разумеется, и государыня ездила верхом: не к лицу было правительнице бегать на своих четырёх, как простые псы.
Коней под уздцы держал Рхумор, и у Вранокрыла сразу ожил под сердцем тлеющий уголёк затаённой злобы… Впрочем, великолепные кони отвлекли его от тяжких дум и послужили бальзамом для уязвлённой души – могучие, высокие, с буграми развитых мускулов. Их лоснящиеся атласные гривы достигали колен, а хвосты подметали кончиками каменную плитку площадки перед крыльцом; у чёрного на голове красовался шлем из тёмной брони с хохолком из чёрных перьев, а на морде белого серебрился светлый с белыми перьями, украшенными блёстками. Рхумор поддерживал стремя, когда Дамрад садилась на белого коня, а Вранокрыл вскарабкался в царственно-роскошное, высокое седло сам: ему стремянного не предоставили.
Они выехали из высоких белых ворот, выполненных в виде двух соединённых волчьих голов с неестественно широко разинутыми пастями, и поскакали по каменному мосту на головокружительной высоте над туманным ущельем – замковым рвом эту холодящую до мурашек бездну язык не поворачивался назвать. Ноздри коней испускали белёсые клубы пара, копыта гулко звенели подковами, а владычица Дамрад сидела в седле как влитая. Нельзя было не залюбоваться её сильными, изящно вылепленными ногами в высоких сапогах, но картинка её поцелуя с Сандой заслонила это красивое зрелище и вновь вызвала у князя тошнотворное отторжение.
Копыта звенели по выложенной светящимся камнем дороге, а по правую и левую руку от всадников проплывал сияющий лунной белизной город. В его зодчестве господствовала всё та же устремлённая в небо заострённость и странные, словно истаявшие формы, так что здания казались выточенными из льда. Их морозная красота дышала вечной зимой, и Вранокрылу было трудно представить, что на чёрных голых деревьях иногда появлялась листва. Холодным и чужим был этот мир, а его небо пугало и грозило лениво вращавшейся воронкой. Впрочем, эта величественно-жутковатая лень таила в себе дремлющую силу, которую с трудом сдерживала натужная сетка молний-нервов, натянутых до предела.
Дамрад остановила коня на высокой, огороженной перилами площадке, с которой открывался захватывающий дух вид на белокаменный город. Около площадки лепилось несколько деревьев – кряжистых, узловатых стариков с могучими стволами. Вранокрыл тоже остановился, с трудом удерживая своего грозного, норовистого коня, который вёз его как будто из одолжения и повиновался с неохотой. В красных глазах-угольках этого зверя светился отнюдь не лошадиный ум… Или, быть может, это мерещилось князю?
– Посмотри, Вранокрыл! – торжественно воскликнула Дамрад, простирая руку в длинной замшевой перчатке над величественным свидетельством искусности мастеров-зодчих, создавших этот город словно бы из луны, раздробленной на кирпичи и блоки. – Видел ли ты у себя в Яви что-то подобное? Моя душа скорбит при мысли о том, что эта красота должна погибнуть… Что ты так смотришь? Да, ты не ослышался. Навии отнюдь не бесчувственны, хотя их чувства и отличаются от привычных тебе.
– Я не отказываю вам в способности чувствовать, – ответил Вранокрыл. – И ничего подобного я никогда не видел. Давно хотел спросить: как зовётся этот чудесный сияющий камень, из которого у вас всё построено?
– В самом камне чуда нет, а сиять его заставляет искусство зодчих, – ответила владычица. – При этом они отдают своим творениям часть души, которая уже не восстанавливается. А когда зодчий истратит всего себя, он обретает вечный покой в стене своей последней работы. Он не умирает, а продолжает жить в том, что им построено.
– Он? Значит, ваши зодчие – мужчины? – спросил Вранокрыл.
– Этот дар встречается среди навиев обоих полов, – проронила Дамрад, словно бы досадуя на такое распределение способностей. – Это – призвание, которое забирает у мастера всю жизнь, требуя преданного служения, и потому зодчие часто не создают семью. Они отдают себя своему делу. Но едем дальше!… – Дамрад повернула своего коня, и звонкие копыта зацокали по каменным плиткам. – Мне не терпится показать тебе, чем мы будем побеждать дочерей Лалады.
Они выехали за пределы города, где раскинулась чаша каменистого пустыря. Завидев ржавый отблеск света на складчатой стене скал, окружавших это место, Вранокрыл насторожился, а донёсшийся до его ушей гулкий железный перезвон подтвердил его догадку. Они приблизились к огромному котловану, в котором была устроена небывалых размеров многоярусная кузня с плавильными печами, похожими на чудовищ с огненными пастями. Здесь гнули спины тысячи рабочих, которые сверху казались не больше муравьёв. Гул, грохот, звон, шипение и треск, отрывистые крики – работа шла полным ходом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
