Читаем без скачивания Семья Тибо.Том 1 - Роже Мартен дю Гар

— Н-да, — пробормотал Антуан. — Откуда, спрашивается, эта добросовестность? Наслоения, скопившиеся в каждом из нас за девятнадцать веков христианства… Возможно, я сейчас чуточку поторопился, сводя к нулю коэффициент моего воспитания или, вернее, наследственности…

— Нет, друг мой, — этот пережиток не что иное, как то священное бродило, которое я давеча имел в виду. В один прекрасный день бродило действительно забродит, и подымается тесто! И в тот день ваша внутренняя жизнь, которая худо ли, хорошо ли, а главное, независимо от вас и вопреки вам, идет себе понемножку, обретает свою ось, свой истинный смысл. Пока вы отвергаете бога, более того — даже пока вы только ищете бога, вы не способны его понять. Вы увидите в один прекрасный день, сами того не желая, что причалили к берегу. И тогда-то вы узнаете наконец, что достаточно верить в бога — и все осветится и согласуется!

— Ну что ж, это я готов принять, — улыбнулся Антуан. — Впрочем, я знаю, что наши потребности чаще всего сами находят себе средства удовлетворения, и я охотно признаю, что у большинства людей потребность верить столь настоятельна, инстинктивна, что их уже не интересует, достойно ли называться верой то, во что они верят: они нарекают истиной все, к чему их влечет потребность верить. Впрочем, — добавил он как бы про себя, — все равно меня не переубедить в том, что большинство мыслящих католиков, — и как раз многие образованные священники, — сами того не подозревая, являются в той или иной мере прагматиками. Если я чего-либо не принимаю в христианских догмах, то это должно быть равно неприемлемо для любого ума, сформированного современной культурой. Другое дело, что верующие дорожат своей верой и, боясь поколебать ее, стараются думать поменьше, цепляются за ту ее сторону, которая взывает к чувствам, к морали. И к тому же их так долго и так упорно убеждали что церковь, мол, уже давным-давно блистательно опровергла все могущие быть возражения, что им и в голову не приходит разбираться в таких вопросах самим… Но, прошу прощения, это я просто так, между прочим. Я хотел сказать, что потребность верить в любой, самой общей форме не может служить достаточным оправданием для христианской религии, которая полна туманностей, старых мифов…

— Незачем оправдывать бога тому, кто чувствует бога, — заявил на сей раз священник безапелляционным тоном. Но тут же он дружески наклонился к своему собеседнику: — Непостижимо другое, а именно то, что вы, вы, Антуан Тибо, говорите это! В большинстве наших христианских семей дети, увы, видят, что их родители строят свою повседневную жизнь так, словно бы и не существовало бога, в которого детей сызмальства приучают верить. Но вы-то! Вы, который с самых ранних дней могли ежеминутно ощущать присутствие бога у вашего семейного очага! Вы, который видели, что любой поступок вашего бедного отца вдохновлялся свыше…

Наступило молчание. Антуан пристально смотрел на аббата и, казалось, удерживал слова, готовые сорваться с языка.

— Да, — наконец проговорил он, не разжимая губ. — Именно так: я видел бога, увы, лишь через своего отца. — Его взгляд, звук голоса договаривали то, чего он не сказал вслух. — Но сейчас не время распространяться на эту тему, — добавил он, чтобы кончить разговор. И прижался лбом к вагонному стеклу. — Вот и Крейль, — объявил он.

Поезд замедлил ход, остановился. Фонарь разгорелся ярче. Антуан мечтал, чтобы к ним в купе вошел какой-нибудь пассажир и положил конец их беседе. Но на перроне никого не было. Поезд тронулся.

После довольно долгого молчания, когда оба собеседника, казалось, ушли каждый в свои мысли, Антуан снова нагнулся к священнику.

— Как видите, господин аббат, по меньшей мере две причины мешали и мешают мне вернуться к католицизму. Первая — проблема греховности: по-моему, я просто не способен испытывать ужас перед грехом. Вторая — проблема провидения: я не могу принять своего личного бога.

Аббат молчал.

— Да, да, — продолжал Антуан. — То, что вы, католики, именуете грехом, для меня это, напротив, нечто живое, сильное, подсознательное, назидательное, то, что позволяет — как бы лучше выразиться — осязать существующую реальность. А также двигаться вперед. Никакой прогресс, — о, конечно, я не заблуждаюсь насчет слова «прогресс», просто оно удобнее!.. — так вот, никакой прогресс не был бы возможен, если бы человек покорно сторонился греха… Но, боюсь, это заведет нас слишком далеко, — добавил он и в ответ на еле приметное движение плечей аббата иронически улыбнулся. — Что касается гипотезы провидения, тут уж нет! Если и существует идея, которую я мог бы принять безоговорочно, так это идея всеобщего равнодушия!

Аббат даже подскочил:

— Ну, а сама ваша наука с большой буквы, хочет она того или нет, она только и делает, что подтверждает наличие Верховного Порядка. (Я с умыслом не прибег к более точному выражению — «божественный промысел».) Но, бедный мой друг, если бы мы позволили себе отрицать этот высший Разум, каковой управляет всеми явлениями, след коего носит на себе все сущее, если бы мы отказались признать, что все в природе имеет свою цель, что все создано ради некоей гармонии, — тогда уж никто ничего не смог бы понять!

— Пусть даже так!.. Вселенная для нас непостижима. Принимаю это как факт.

— А непостижимость, друг мой, и есть бог!

— Только не для меня. Я еще не дошел до искушения называть «богом» все, чего не понимаю.

Он улыбнулся и несколько минут молчал.

Аббат взглянул на него, готовый к обороне.

— Впрочем, — все так же улыбаясь, заговорил Антуан, — для большинства католиков идея божества сводится к довольно-таки ребяческой концепции «доброго» боженьки, своего личного боженьки, который с каждого из нас не спускает глаз, который с умилением и неустанно следит за малейшими колебаниями нашей капельной совести и к которому любой из нас может в любую минуту обратиться с мольбой: «Господи, просвети меня… Господи, сделай так, чтобы…» и т. д. и т. п. Поймите меня, господин аббат. Я вовсе не собираюсь оскорблять вас дешевыми сарказмами. Но никогда мне, видно, не постичь, как можно допускать наличие хоть малейшей психологической связи, малейшего диалога, состоящего из вопросов и ответов, между одним из нас, бесконечно малой частицей вселенской жизни (я беру только землю, эту пылинку среди прочих пылинок) и этим великим Всем, этим универсальным Принципом! Ну, как же можно приписывать ему антропоморфические чувства, отцовскую нежность, сострадание! Ну как же можно принимать всерьез таинства, перебирание четок, мессы, которые заказывают за деньги и служат ради такого-то человека, ради упокоения такой-то души, временно водворенной в чистилище! Подумайте сами, честное слово, нет никакой существенной разницы между всеми этими обрядами, этой верой в католическое богослужение и обрядами любой первобытной религии, языческими жертвоприношениями, дарами, которыми дикари осыпают своих идолов!

Аббат хотел было ответить, что и впрямь существует религия естественная, общая для всех людей, а это-то именно и есть догмат веры. Но он опять сдержался. Забившись в уголок купе, сложив руки и сцепив пальцы под обшлагами рукавов, он сидел с терпеливым, покорным и чуть насмешливым видом, и казалось, он ждет завершения этой импровизации.

Впрочем, путешествие близилось к концу. Вагон уже потряхивало на стыках рельс, шедших через предместья Парижа. Сквозь запотевшее стекло видно было, как во мраке поблескивают бесчисленные огоньки.

Антуан, который еще не успел высказать всего, торопливо добавил:

— Кстати, господин аббат, не истолкуйте ложно кое-какие мои слова. Хотя я сам понимаю, что вряд ли имею право забираться в такие философские дебри, я просто хочу быть до конца искренним. Я вот тут говорил о Порядке, о Всеобщем Принципе… Говорил то, что обычно говорят в подобных случаях. В действительности же мне кажется, что лично я имею столько же оснований сомневаться в этом Порядке, как и верить в него. Животное человеческой породы, каким являюсь и я, находясь на определенной точке развития, не может не видеть всеобщей путаницы разнузданных сил природы… Но эти силы, повинуются ли они какому-либо общему закону, лежащему вне их и от них отличному? Или же повинуются они, — как бы лучше выразиться? — законам внутренним, присутствующим в каждом отдельном атоме и вынуждающим его выполнять свое «личное» предопределение? Законам, которые не управляют этими силами извне, а слиты с ними, которые в какой-то мере лишь одухотворяют эти силы? Больше того, существует ли какая-то последовательность — и какая именно — в этой непрерывной игре стихийных явлений? Я не прочь допустить, что причины бесконечно порождают другие причины, что каждая причина — производное другой причины и каждое следствие — причина других следствий. К чему же тогда надо непременно любой ценой выдумывать себе какой-то Высший Порядок? Уж не соблазн ли это для наших логизирующих умов? Почему обязательно отыскивать силу, направляющую все движения, которые взаимоотталкиваются до бесконечности? Лично я часто думаю, что все происходит так, будто ничто ни к чему не ведет, будто ничто вообще не имеет смысла…