К середине дня в руках восставших была Выборгская сторона, часть Петроградской стороны и Литейного проспекта. В Нарвском районе рабочий отряд путиловцев захватил оружейные магазины на Алексеевской улице, к полудню полицейских там уже не было — кто убит, кто бежал, переодевшись в гражданское. Повсюду начался разгром полицейских участков, на улицы летели мебель, бумаги. Многие участки были подожжены. Громили камеры мировых судей. Азартная охота вооруженных людей на полицейских пошла по всему городу. «Все ворота и подъезды велено держать открытыми, — заносит в дневник Зинаида Гиппиус. — У нас на дворе солдаты искали двух городовых, живущих в доме. Но те переоделись и скрылись. Солдаты, кажется, были выпивши, один стрельнул в окно. Угрожали старшему, ранили его, когда он молил о пощаде»[1854]. В небо потянулся дым от подожженных полицейских участков, Главного тюремного управления.
В Охранное отделение на подкрепление была послана полурота 3-го стрелкового полка. В 3 часа дня Глобачев «позвал к себе командира полуроты и спросил его, отвечает ли он за своих людей, и когда он мне ответил, что не может, то я ему приказал увести полуроту в казармы… Работа Охранного отделения продолжалась обычным порядком, но свелась исключительно к информации и докладам по телефону о течении восстания. Связь с исполнительными органами полиции и штабом главнокомандующего прекратилась. Хотя телефонная станция была еще в руках правительства, но добиться соединения было весьма трудно, а с некоторыми учреждениями почти невозможно. Связь не прерывалась с теми учреждениями, с которыми Охранное отделение было соединено прямым проводом, как то: Зимний дворец, градоначальство, министр внутренних дел, Царское Село, отделы Охранного отделения, чем я и воспользовался, ставя эти учреждения в курс текущих событий. Протопопов был… на заседании Совета министров, и до трех часов дня я еще говорил с ним по телефону, доложил последний раз, что положение безнадежно… В 5 часов было получено донесение с постов, что вооруженная трехтысячная толпа, разгромившая спиртоочистительный завод на Александровском проспекте, двинулась к Охранному отделению, вследствие чего, чтобы не подвергать людей напрасным эксцессам и не жертвовать бесполезно их жизнью, я приказал всем собранным в тот момент служащим оставить немедленно помещение, покинул отделение и я сам со своими ближайшими помощниками»[1855]. Так охранка прекратила существование. Вскоре в ее здании полыхал огонь. А Глобачев из помещения охранной команды на Морской продолжал поддерживать связь с Зимним и Царским Селом.
Людям, посвятившим всю жизнь государственной безопасности, видеть такое было невыносимо. «Сожгли здание Судебных установлений на Литейном проспекте и совершенно разгромили помещения департамента полиции у Цепного моста, — писал сенатор Николай Таганцев, работавший в центральном аппарате Минюста. — В толпе, которая жгла суд, участвовали главным образом сидельцы соседнего Дома предварительного заключения, только что оттуда выпущенные; они и другие клиенты суда стремились уничтожить неприятные для них дела, бумаги и документы, хранившиеся в суде и его архиве, тоже сожженном. Департамент полиции также громили заинтересованные лица: это видно из того, что при разгроме пропало много производства, весьма компрометирующего характера»[1856]. Последнее подтверждает и директор департамента Васильев: «Все архивы подразделения, занимавшегося уголовными делами, с отпечатками пальцев, фотографиями и другими сведениями о ворах, грабителях и убийцах были выброшены во двор и там торжественно сожжены. Далее мятежники взломали мой стол и взяли двадцать пять тысяч рублей казенных денег, которые были у меня на хранении»[1857].
Непоправимый урон был нанесен контрразведке. Борис Никитин, который позднее возглавит военную контрразведку при Временном правительстве, с ужасом писал: «Один из неприятельских агентов — Карл Гибсон, которого, кстати, я вновь поймал через полтора месяца и водворил в тюрьму, выскочив на свободу при февральском перевороте, первое же, что сделал, это привел толпу и ворвался с ней в помещение контрразведки под предлогом, что пришел громить «охранку». Начав разгром, он, прежде всего, разыскал свое досье в делах по алфавиту и, конечно, унес его с собой. Толпа, руководимая Гибсоном, переломала шкафы, сожгла и перервала много бумаг, разбросала по полу до 300 тысяч регистрационных карточек, хранившихся в алфавитном порядке. Служащих тут же захватили и поволокли в Государственную думу, где их намеренно представили как политических агентов Охранного отделения и посадили в отдельную комнату»[1858].
Хабалова захлестывало море просьб о помощи: требовал и охраны Голицын, с телефонной станции, из Литовского замка, из Мариинского дворца. Приехал Протопопов, полный невыполнимых идей. Лояльных войск катастрофически не хватало. В этой обстановке Хабалов принял решение стянуть свои силы в один кулак, и, сколотив из них боеспособные отряды, направить на подавление наиболее опасных очагов бунта. Штабу округа удалось собрать перед Зимним дворцом по одной роте запасных батальонов Преображенского, Егерского и Петроградского полков, часть павловцев и моряков гвардейского полуэкипажа, которые поступили под командование князя Аргутинского-Долгорукова. Часть войск предполагалось послать в подкрепление Кутепову, а другую — на Петроградскую сторону. Обнаружилось, что у некоторых частей нет патронов. Отчаявшись найти их где-нибудь в городе — арсеналы уже захвачены и растащены, — Хабалов по телефону просил прислать боеприпасы из Кронштадта, но комендант отказал, заявив, что опасается за собственную крепость. А пока на Дворцовой площади играл оркестр павловцев, и голодные войска топтались на площади, ежась от холода.
Хабалов стал понимать, что может не справиться с бунтом. В 12 часов дня он телеграфировал императору: «Принимаю все меры, которые мне доступны, для подавления бунта. Полагаю необходимым прислать немедленно надежные части с фронта». Заметно более оптимистично был настроен Беляев, еще в 1 час 15 минут сообщавший в Ставку: «Начавшиеся с утра в некоторых воинских частях волнения твердо и энергично подавляются оставшимися верными своему долгу ротами и батальонами. Сейчас не удалось еще подавить бунт, но твердо уверен в скором наступлении спокойствия, для достижения коего принимаются беспощадные меры. Власти сохраняют полное спокойствие»[1859]. Здесь военный министр явно грешил против истины.
Около двух часов дня Хабалов был на квартире у Голицына. Там уже собрались все министры. Хабалов был страшно взволнован и произвел на собравшихся исключительно неблагоприятное впечатление. Как заметит сам Голицын, «его доклад был такой, что даже нельзя было вынести впечатления, в каком положении находится дело, чего можно ожидать, какие меры он предлагает предпринять»[1860]. Беляев тоже подтверждал, что «Хабалов произвел тяжелое впечатление на членов Совета министров — руки дрожат, равновесие, необходимое для управления в такую серьезную минуту, он, по-видимому, утратил»[1861]. Впрочем, немало нелицеприятных слов услышал о себе и сам Беляев, как и Протопопов.
Кабинет после короткого обсуждения согласился усилить собственное недавнее решение и объявить Петроград уже не на осадном, а на военном положении. На вопрос одного из министров, не является ли объявление военного положения прерогативой самого государя, Беляев ответил: «Считайте, что высочайшее повеление о введении военного положения последовало».
Видя, в каком состоянии находился Хабалов, Совет министров возложил руководство подавления восстания на Беляева, который внешне все еще производил впечатление адекватного человека. Но сам военный министр — до приказа императора — эту функцию на себя не взял, переместившись, тем не менее, в штаб округа. Позднее (похоже, около 7 вечера) сам Беляев предложил принять командование гвардейскими запасными частями округа генерал-квартирмейстеру Генерального штаба Занкевичу. Это окончательно запутало ситуацию с военным командованием в городе, особенно, учитывая, что Хабалов не признал права военного министра вмешиваться в дела округа, непосредственно подчиненного Верховному главнокомандованию.
