чтобы дать нам войти.
– А, это вы, madame Tessier? и со своей новой жилицей? Очень, очень рада, – быстро сказала она, протягивая руку. – Проходите, пожалуйста, в гостиную… – и она, затворив входную дверь, отдернула портьеру.
В небольшой уютной комнате ярко горел камин, и кругом на стульях сидели несколько мужчин и одна, уже немолодая дама.
– Chère mademoiselle Clarence, permettez moi de vous présenter mademoiselle Diaconoff187, – представила меня хозяйка.
Я раскланялась по всем правилам здешних обычаев первого знакомства: сдержанно и церемонно, – не протягивая руки, слегка наклоняясь вперед.
– Очень, очень рада познакомиться; я уже слышала о вас. Господа, позвольте вам представить mademoiselle Lakoff188, – тут же переврала Кларанс мою фамилию.
Присутствующие так же церемонно раскланялись.
Я села рядом с madame Tessier, которая торжественно поместилась в широком кресле и с любопытством осмотрелась.
Кларанс была действительно очень интересная особа, начиная с внешности. Короткие, черные, завитые волосы обрамляли ее бледное лицо с правильными чертами и блестящими темными глазами; черные, как бархат, брови оттеняли белый лоб. Ее хрупкая тонкая фигурка, несмотря на физический недостаток, отличалась необычайной подвижностью. Черное платье фасона Tailleur, безукоризненной простоты и изящества, сидело на ней ловко, и вся она казалась какой-то оригинальной, живой картиной, откуда-то зашедшей в эту гостиную.
Разговор, на минуту прерванный нашим приходом – возобновился. Ловко усевшись на ручку кресла, Кларанс рассказывала о чем-то страшно быстро и громко смеясь. Один из гостей – молодой человек с длинной белокурой бородой и ленивыми голубыми глазами – вставил замечание, которого я не поняла. Все рассмеялись, и Кларанс громче всех.
– Перестаньте, будет, Дериссе! Хоть бы постыдились перед русской барышней…
– Mademoiselle Lakoff, я должна вас предупредить, не судите, видя нас, о парижском обществе… вы попали в самую свободную среду, tout ce qu’il у a de plus parisien…189 Мы здесь почти все художники, артисты, литераторы. Мы не богема, но все-таки свободная артистическая среда, где всякий говорит, что хочет…
– Еще бы, entre amis!190 – и из угла поднялась грузная русская фигура и неуклюже, размашисто охватила сильной рукой тонкую талию хозяйки.
– Убирайтесь, русский медведь! хоть для первого раза постыдились бы перед соотечественницей! – крикнула на него Кларанс, вырываясь и ударяя его по руке.
– Ну, ничего, это я так, немножко, – нимало не смущаясь, отвечал «русский медведь» и подошел ко мне.
– Очень рад познакомиться с вами… я скульптор Карсинский, – отрекомендовался он, протягивая руку и широко, добродушно улыбаясь.
И я улыбнулась, глядя на этого человека. Прозвище, данное Кларанс, подходило к нему как нельзя более. Его высокая мощная фигура, широкое лицо, широкая, пышная борода и волосы, небрежно откинутые назад с низкого лба – ничто в нем не гармонировало с этим изящным парижским салоном, и весь он, большой, сильный, грубоватый – казалось, попал сюда, как редкость, как кукла самоеда в женском будуаре…
– La voila, monsieur Karsinsky – votre compatriote…191 – любезно обратилась к нему моя madame Tessier…
– Да, я уже говорил о вас с ней, – сказал он. – Вы недавно приехали?
– Второй учебный год в Париже.
– А-а… а я так здесь живу уже четырнадцать лет… Но Россию люблю и не забываю… О памятнике Белинскому, быть может, слышали? Я его автор…
– Как же, как же, слыхала, – сказала я, обрадованная такой встречей. – Так что вы и есть автор проекта?
– Да, я. Если хотите, дам вам фотографию с бюста Белинского, рисунок «Апофеоз Белинского»… Я знаком с его дочерью и внуками, они были в моей мастерской, когда приезжали делегаты из Пензы…
– Очень вам благодарна… – радовалась я такой счастливой случайности. Шутка ли, читала об этом в газетах, а тут вдруг – судьба сводила с самим автором памятника…
– Mademoiselle, вот видите, у камина даму – это madame Emile Carsolle, я вам говорила о ней – пишет сентиментальные романы, нравственные и очень хорошие… couronne par l’Académie192; я очень люблю ее жанр, – прошептала madame Tessier, наклоняясь ко мне.
Я с любопытством посмотрела на автора нравственных романов. Это была уже немолодая женщина, без признака французской грации и кокетства, – как наши провинциальные дамы – одетая в простую черную юбку и скромный шелковый немодный корсаж. Гладкая прическа и ни следа косметики на еще свежем красивом лице. Она задумчиво просматривала газету, сидя у камина и не обращая никакого внимания на окружающих.
Двое молодых людей – блондин с длинной бородой маленького роста и брюнет с живыми глазами и черными бровями полукругом, что придавало в высшей степени комическое выражение его молодому лицу – смеясь, о чем-то спорили с Кларанс.
Madame Tessier сидела важно и неподвижно, не говоря почти ни слова и с удовольствием смотря на веселую молодежь.
Художник, очевидно, сказал что-то особенно смешное, Кларанс, хохоча во все горло, опрокинулась в кресло…
– Ox, ox, ox… – задыхалась она от смеха; скульптор расхохотался тоже, madame Tessier улыбалась.
Я ничего не понимала и во все глаза смотрела на них: говорили по-французски, но совершенно новые, непонятные слова.
– Вы не смущайтесь, mademoiselle, – сказала Кларанс, стараясь перестать смеяться. – Вы часто услышите здесь такие слова, которых не поймете. Это – argot193. La langue verte, что называется. Так как здесь народ вольный, артисты, художники – то мы не стесняемся в выражениях. Я очень дурно воспитана.
– Dites donc, Clarence194, – перебил ее художник.
– Молчать. Дайте мне предупредить русскую. Она может невесть что о нас подумать. Что мы – чудовища, а на самом деле, право, вовсе не злые люди. Мы любим пошутить и посмеяться без стеснений – это верно, но ведь это же не грех. Мы, мало того что друзья, мы и земляки, – почти все из Тулузы.
– Мы бедные артисты, чающие славы и утешения! – сказал художник, вдруг вскакивая со стула и опускаясь предо мной на колени, приложил руку к сердцу и мечтательно закатил глаза кверху.
Эта выходка была так неожиданна, выражение его лица так комично, что все присутствующие рассмеялись.
– Смотрите – это он вам в любви признается… скоро же, скоро же, Henry! – крикнула Кларанс.
– Я из страны снегов и льда… Они тают не так-то быстро, – ответила я, улыбаясь.
– Под солнцем юга растает лед севера! – с комическим пафосом воскликнул художник.
Я опустила глаза, придумывая, что бы ответить, как вдруг он вскочил и повелительно протянул руку:
– Сидите так… смотрите, Кларанс, смотрите все – как хороша, mademoiselle в этой позе…
Я почувствовала на себе несколько пар любопытных глаз и невольно покраснела.
– Ах, как хорошо! какая вы чудная модель! Что у вас за цвет лица – настоящий, розовый, живой, не искусственный, как у парижанок…
– Да, с моей соотечественницей можно сделать прекрасные вещи не шутя; вы должны быть
