– Это был необыкновенно крепкий сон – ведь обычно я просыпаюсь от малейшего шороха!
– О да! Но об этом позаботился мэтр Гардуино.
– Кто это?
– Владелец дома, который вы приняли за постоялый двор. Он подмешал к вашему вину наркотическое зелье.
Герцогиня вспыхнула.
– Выходит, Рауль – предатель? – возмущенно воскликнула она.
– Как мой подданный, он не мог не выполнить приказание своего государя. Впрочем, все это уже не имеет никакого значения. Вы, должно быть, вообразили, что я похитил вас из-за того, что вы – истинная вдохновительница католической партии?
– А как еще вы можете объяснить это насилие?
– Вы чрезвычайно далеки от истины. Готовы ли вы выслушать меня внимательно? – Генрих снова поцеловал руку герцогини и продолжил: – До вас наверняка доходили слухи о том, что гугеноты собрали значительные средства, надеясь обеспечить ими ход неизбежной в будущем войны с католиками. А что вам известно о том, где прятали свое сокровище гугеноты?
– Но ведь это никому не известно! И сам король, и мои братья упорно разыскивали его, но ничего не добились…
– Они, герцогиня, не завладели этими громадными ценностями только по одной причине: они находились слишком близко. Золото гугенотов было спрятано в Блуа, в доме того самого отставного прокурора Гардуино, у которого вы на несколько дней сняли лучшие покои! Пришло время, и нам понадобилось вывезти его оттуда. И тогда…
– И тогда вы инкогнито явились в Блуа?
– Именно так!
– Но при чем здесь я? Зачем вы…
Генрих устремил на Анну нежный, полный сдержанной нежности взгляд:
– Готовы ли вы поверить мне, если я чистосердечно признаюсь?
– Все зависит от того, о чем пойдет речь.
– Тогда слушайте, Анна. Прежде чем покинуть дом Гардуино, я не устоял перед искушением и поднялся в вашу опочивальню, чтобы напоследок еще раз взглянуть на вас. Вы сладко спали и показались мне столь прелестной, что из глубины моей памяти всплыли некоторые детские воспоминания…
– Что вы имеете в виду?
– Однажды, мальчишкой четырнадцати лет, я побывал в Сен-Жерменском замке, где как раз в то время расположился двор короля Франциска II. Среди придворных дам я заметил девочку-подростка моих лет с глубокими синими глазами и золотистыми волосами. Ее образ глубоко запал мне в душу. Это были вы, Анна…
– В самом деле? – насмешливо обронила герцогиня.
– О, в те времена религия и политика еще не тревожили безмятежную лазурь этих прекрасных глаз. Ваше сердце еще не знало страстей, зато мое было ранено сразу и надолго.
– Уж не собираетесь ли вы объясниться мне в любви, кузен? – насмешливо поинтересовалась Анна.
– Вы совершенно правы, прекрасная кузина!
– Вы… вы меня любите?
– Не стал бы это отрицать, даже если б и хотел!
– Значит, чтобы доказать свою любовь ко мне, вы и похитили меня? – смеясь, задала следующий вопрос герцогиня Лотарингская.
– Исключительно с этой целью!
– Вы сошли с ума!
– Не важно! Ведь я люблю вас! – Генрих стремительно опустился на колени перед герцогиней, схватил обе ее руки и осы́пал их поцелуями, полными нескрываемой страсти.
Тяжеловесная барка продолжала свой бег вниз по течению, направляясь к устью прекрасной даже в это время года Луары.
21
Усевшись на палубе, Рауль и Лагир доверительно беседовали.
– Если б вы знали, друг мой, – наконец произнес Лагир, – как страстно она любила меня!
– Да ведь и меня тоже, любезный Лагир!
– Никогда не поверю, чтобы ее высочество испытывала к вам подобные чувства!
– Придется!
– Как? Неужели вы считаете, что женщины способны любить многократно? Верно, что у них бывают причуды и капризы, но истинная любовь – всегда одна-единственная.
– Следовательно, именно вам принадлежала эта «истинная любовь», дружище?
– Не знаю. Но так мне казалось, и довольно долго.
– Поразительная наивность! Забудьте об этом раз и навсегда. В любовных делах женщины ничем не отличаются от мужчин. А те, как известно, способны испытывать страсть одновременно к нескольким женщинам!
– Со мной ничего подобного не случалось… По-вашему, выходит, что герцогиня…
– По-моему, в то время, когда вы наслаждались «единственной истинной любовью», герцогиня делила свои милости между вами и графом Эрихом Кренкером!
– Этого не может быть! – в бешенстве вскричал Лагир.
– Вы ревнуете к прошлому? – иронично осведомился Рауль. – Это просто нелепо!
– В самом деле, друзья, гораздо больше смысла имело бы ревновать вашу даму к настоящему! – послышался позади чей-то насмешливый голос.
Оба приятеля обернулись – говорившим оказался де Ноэ. Молодой граф опустился рядом на доски палубы.
– Именно так, я ничуть не преувеличиваю. Видит бог – я горячо люблю и почитаю нашего короля, но должен признаться – порой он просто выводит меня из себя!
– Что случилось? – несказанно удивились Рауль и Лагир.
– Как вы думаете, где он находится в эту минуту? – спросил де Ноэ, и сам же ответил: – У ног герцогини Лотарингской, своего злейшего врага!
– Надеюсь, только для того, чтобы посмеяться над ней?
– Ничего подобного! Он даже не скрывает того, что боготворит ее…
– Ну, граф, это просто неуместное преувеличение! – вспыхнул Рауль. – Я повидал немало причудливых любовных связей при различных дворах, но чтобы король Наварры искренне полюбил герцогиню Монпансье, готовую выпустить из него по капле всю кровь!..
– Ах, Рауль, вскоре вы убедитесь еще и в том, что герцогиня весьма восприимчива к нежным словам нашего Генриха!
Рауль и Лагир обменялись многозначительными взглядами.
– Знаете что, Лагир, – усмехаясь, проговорил Рауль, – сдается мне, что оставлять барку под командованием нашего дорогого де Ноэ становится опасно. Он явно нездоров и бредит!
– Месье Рауль, – тут же возразил граф, – я не причисляю себя к тем, кто не понимает шуток, и всегда готов отплатить той же монетой. Но я готов поставить сотню пистолей[96] на то, что не пройдет и двух дней, как герцогиня пламенно полюбит нашего короля!
– В конце концов, – хмыкнул Рауль, – у нее всегда было полным полно капризов и причуд!
– А я… я готов держать пари на эту сумму! – подхватил Лагир, который все еще не мог смириться с тем, что герцогиня способна полюбить кого-либо, кроме него самого.
– Ставлю полсотни на то, что наш король никогда не полюбит герцогиню по-настоящему! – добавил Рауль.
– Ваши ставки приняты, господа! – с комической серьезностью объявил де Ноэ.
