— Ладно… Помоги мне, пожалуйста, сам.
Несколько долгих секунд он верил, что ослышался. Однако Тиар смотрела на него неотрывно — все так же пристально и доброжелательно; содрогнувшись, он отступил на шаг:
— Я?
— Это несложно, — она не отводила глаз, карих с зелеными звездочками. — Я скажу, что делать. Надо пособить, Игар. Такое дело.
Он сглотнул. В ужасе замотал головой:
— Нет. Я не могу. Я… боюсь.
Губы ее чуть дрогнули:
— И я боюсь, Игар. И она боится… И ребенок, который из нее сейчас выбирается, боится тоже. Так что же делать?..
…К речке спустились в предрассветном мраке. Небо обложило тучами, и не разглядеть было не то что звезды Хота — луны.
Игар долго и отчаянно умывался. Бросаясь в лицо, ледяная вода на какое-то мгновение возвращала его к жизни; потом стекающие в реку капельки становились теплыми, как его кожа, и всякий раз он длинно, прерывисто вздыхал.
— Молодец, — сказала невидимая в темноте Тиар. Он дернулся:
— Я?!
Вечер и половина ночи прошли для него в полубреду. Он, прежде слабеющий от одного только крика роженицы, помогал принимать младенца; в памяти осталось немногое, но и этого хватит…
Тиар распоряжалась отрывисто и внятно. Он менял какие-то окровавленные тряпки, держал какие-то инструменты, куда-то лил какую-то воду; несколько раз ему с трудом удавалось удержаться от обморока. Он прекрасно помнил это чувство, когда перед глазами сгущается муторная темнота и подгибаются колени; как ему удалось не грохнуться — останется тайной.
Лица роженицы он не помнил; какое-то заурядное, достаточно грязное лицо с красными от лопнувших жилок глазами. Он не понимал, как Тиар удается говорить с ней так неподдельно ласково и чуть не по-матерински твердо: сам Игар не мог относиться к роженице иначе, как с брезгливой жалостью. Он боялся и маялся, стискивал зубы и боролся с обмороком, и делал то, что велит Тиар, и отворачивался при этом, старался не смотреть, закрывать глаза…
— Полюби его, — уговаривала роженицу Тиар. — Он же чувствует, как ты его не хочешь… Такая злоба… За что?! Чем он виноват? Это же… Полюби, это твое, это все, что у тебя есть в мире… Твой дом, твое достояние… Полюби!
Роженица мычала, и по щекам ее текли слезы.
А потом Игар впервые в жизни увидел настоящего новорожденного младенца — не в нарядных пеленках, как их показывают на смотринах. Он на секунду замер с открытым ртом — существо в руках Тиар вопило. Пурпурное, похожее на неопрятного зверька — и в то же время несомненно человеческое, с тонкими волосами на макушке, с ресницами на прикрытых веках, с крохотными, беспорядочно сжимающимися ладонями…
— Девочка, — сказала Тиар счастливо. — Посмотри, Нита, какая девочка…
И, не смущаясь страшной синей пуповиной, уродовавшей новорожденное существо, она показала его матери. Поднесла поближе, что-то вполголоса приговаривая — и Игар замер, увидев, как серое заурядное лицо бродяжки преображается вдруг, становясь почти…
Он не знал слов. Он вышел, шатаясь; в темноте двора, не смотря на запрет хозяина, изнывали от любопытства двое работников и служанка:
— Ну?!
Он отодвинул их плечом и пошел прочь, к реке…
— Плохо тебе было? — негромко спросила Тиар, и в ее голосе он уловил непривычную теплоту.
— Я, наверное, не гожусь в подмастерья, — отозвался он глухо.
Тиар засмеялась:
— Некоторые мужья по десять ребятишек у собственной жены принимают — и ничего…
Он снова плеснул себе в лицо ледяной водой и ничего не ответил.
— Я думала, что мне и тебя придется откачивать, — сказала она с усмешкой. — К счастью, Нита довольно быстро и легко разродилась.
— Легко?!
Некоторое время оба молчали.
— Тиар, — наконец сказал он шепотом. — Я чего-то не понимаю. Почему в мире все происходит так… как будто люди растут на грушах?! Почему их по-прежнему так много, если… родить одного — хуже камеры пыток? Как человек… то есть женщина… может обрекать себя на это, еще и радоваться?!
В темноте он увидел ее глаза. В них отражался отблеск далекого огня — но ему показалось, что это загорелись наконец зеленые звездочки.
— Ты мальчишка, — сказала она непривычно мягко. — Но ты кое в чем прав… Кто не знает, как жизнь приходит — тот ничего не знает о жизни, Игар. Если бы они… все… — она прерывисто вздохнула. — Мужчины, гордые своим красивым блестящим оружием… если бы все они знали эту цену не понаслышке… — она коротко усмехнулась. — Но это глупость. Ничего не изменилось бы, Игар. Ничего, — он увидел, как звездочки в ее глазах дрогнули.
Ему вспомнилось селение Холмищи, в просторечии именуемое Кровищами. Жирная трава на поле давней битвы; девочка с деревянным украшением на шее, стоящая в проеме низкой двери…
Ему страшно захотелось помянуть Холмищи и сказать Тиар, что ее сестра помнит ее и беспокоится. Ему так сильно и всерьез захотелось признаться в этом, что он испугался и больно прикусил язык.
— Но насчет камеры пыток — ты не прав, — она вздохнула. — Ничего страшного в этом нет. Все плохое забывается так быстро… Иначе, ты прав, мир бы вымер. Если бы женщины думали только о своих страданиях…
— А ты рожала? — спросил он прежде, чем успел подумать.
Наступила тишина; он обнаружил вдруг, что видит ее силуэт. Занимался рассвет, видны стали очертания мельницы и дома, и сарая, стоящего поодаль, и стены камыша…
— А я не рожала, — сказала она мягко. — И не смущайся, ты не спросил ничего ужасного. У каждого человека своя судьба…
— Я действительно помог тебе сегодня? — спросил он после паузы. Действительно… от меня был толк?
Теперь он мог видеть, как она улыбается:
— Даже удивительно, как тебе это удалось… Такому бледному, на грани обморока… Но если бы ты принимал роды дважды в неделю, как я ты очень скоро привык бы…
— Дважды в неделю?!
— Иначе мир опустеет, Игар.
Воды не было видно — такой плотный стоял над рекой туман. Зато берега просматривались ясно, и во всей красе явилась мельница; из маленького окошка показалось заспанное, помятое лицо служанки.
— Жалко, что мельница не ветряная, — сказала вдруг Тиар. — Я с детства обожаю ветряные мельницы… А здесь что — вода в лотках… она вздохнула. — Я думаю, она научится любить этого ребенка. Хоть и собиралась придушить его сразу после рождения.
— Да ее саму надо придушить! — возмутился он искренне.
Тиар опустила ресницы:
— Не стоит. Не надо так говорить. Ее ведь тоже кто-то когда-то в муках рожал…
У дверей сарая гурьбой стояли мельник с женой, работники, служанка, две собаки и пара ребятишек. Все без исключения, вытянув шеи, с любопытством заглядывали вовнутрь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
