– Точно, – протянул Морено. – Утром все предстает в лучшем свете.
– Попробуй скажи это влюбленной девушке, – сказал Латтинг.
– Парень – дело другое, – продолжал Карлсон, закуривая следующую сигарету, – он просто напьется, а потом скажет: пропади оно все пропадом, ну не убивать же себя из-за женщины.
Некоторое время они ехали молча мимо темных прибрежных домиков, в которых лишь изредка мелькал одинокий свет – такой был поздний час.
– Может быть, – произнес Латтинг, – она ждала ребенка.
– Так тоже бывает.
– А потом ее парень убегает с другой, а эта просто берет у него веревку и идет к обрыву, – сказал Латтинг. – А теперь ответьте мне, это что, настоящая любовь?
– Это, – сказал Карлсон, прищурившись вглядываясь в темноту, – одна из разновидностей любви. Не буду говорить, какая именно.
– Точно, – подтвердил Морено, ведя машину. Тут я полностью с тобой согласен, парень. Я хочу сказать, приятно знать, что кто-то в этом мире умеет так любить.
Они опять задумались на некоторое время, пока машина, урча, пробиралась между молчаливых береговых скал и уже притихшего моря, и у двоих из них, возможно, мелькнула мысль о собственных женах, о домиках с участком, о спящих детишках и о том, как много лет назад они приезжали на пляж, откупоривали пиво, обнимались среди скал, а потом лежали на одеялах с гитарами, пели песни, и им казалось, что жизнь впереди бескрайняя, как океан, простиравшийся далеко за горизонт, а может, тогда они и вовсе об этом не думали. Глядя на затылки своих старших товарищей, Латтинг надеялся или скорее смутно пытался понять, помнят ли они свои первые поцелуи, соленый вкус на губах. Носились ли они хоть раз по песку, как взбесившиеся буйволы, крича от беспричинной радости и бросая вызов всему свету: попробуй усмири нас?
И по их молчанию Латтинг понял: да, этот разговор, эта ночь, этот ветер, обрыв, дерево и веревка помогли ему достучаться до их сердец; то, что случилось, их проняло. И сейчас они, наверное, думают о своих женах, спящих за много-много темных миль отсюда в теплых постелях, вдруг ставших невероятно недостижимыми, пока перед их мужьями – просоленная морем дорога в глухой смутный час, а на кушетке у задней дверцы машины – странный предмет и старый обрывок веревки.
– Завтра вечером ее парень пойдет на танцы с кем-нибудь другим, – сказал Латтинг. – От этой мысли у меня разрывается сердце.
– Я бы не задумываясь дал ему хорошего пинка, – отозвался Карлсон.
Латтинг приоткрыл простыню.
– Эти девушки – некоторые из них – носят такие потрясающие короткие стрижки. Кудряшками, но короткие. И слишком много макияжа. Слишком… – Он запнулся.
– Что ты сказал? – спросил Морено.
Латтинг еще немного приподнял простыню. И ничего не сказал. В следующие мгновения слышался шорох простыни, открываемой то там, то здесь. Лицо Латтинга побледнело.
– Ого, – пробормотал он наконец. – Ого.
Морено интуитивно замедлил ход.
– Что там, парень?
– Я только что кое-что обнаружил, – сказал Латтинг. – У меня все время было такое чувство: на ней слишком много косметики, и эти волосы, и еще…
– Что?
– Боже мой, вот это да, – произнес Латтинг, едва шевеля губами, одной рукой ощупывая свое лицо, чтобы понять, какое на нем сейчас выражение. – Хотите, скажу вам кое-что забавное?
– Давай, рассмеши нас, – сказал Карлсон.
«Скорая» еще больше замедлила ход, когда Латтинг сказал:
– Это не женщина. То есть не девушка. В общем, я хочу сказать, она не женского пола. Понимаете?
Машина уже ползла еле-еле.
В открытое окно ворвался ветер, прилетевший со стороны едва забрезжившей над морем зари, двое людей на переднем сиденье повернулись и уставились на тело, лежащее на кушетке в глубине фургона.
– А теперь скажите кто-нибудь, – произнес Латтинг так тихо, что они едва могли уловить слова, стало ли нам от этого лучше? Или хуже?
Никто не ответил.
А волны одна за другой накатывали и обрушивались на равнодушный берег.
Брэдбери Рэй
Дело жизни Хуана Диаса
Рэй Бредбери
Дело жизни Хуана Диаса
Филомена хлопнула дощатой дверью с такой силой, что свеча погасла – она и ее плачущие дети оказались в темноте. Теперь оставалось только смотреть в окно: глиняные домики, вымощенные булыжником улицы, по которым с лопатой на плече поднимался могильщик. Пока он, свернув на кладбище, не исчез, лунный свет играл на голубом металле.
– Mamasita (1), что случилось? – Филепе, старший сын, которому только что исполнилось девять, дернул Филомену за подол. Потому что этот странный мрачный человек ничего не говорил – просто стоял у двери с лопатой, кивал и ждал, пока дверь перед его носом не захлопнулась. – Mamasita!
– Это могильщик. – Дрожащими руками Филомена снова зажгла свечу. – Срок платы за могилу твоего отца давно истек. Его выкопают и отнесут в катакомбу, прикрутят к стене проволокой, и будет он там стоять вместе с другими мертвецами.
– Нет, Mamasita!
– Да. – Она прижала детей к себе. – До тех пор, пока мы не найдем деньги. Да.
– Я… я убью этого могильщика! – закричал Филепе.
– Это его работа. Если он умрет, вместо него придет другой, потом третий и так далее.
Они стали думать об этом человеке и об этом ужасном месте на вершине холма, где он живет и ходит, о катакомбе, которую он охраняет, и о странной земле, в которую, чтобы двинуться дальше, сходят люди, высохшие, как цветы пустыни, дубленые, как сапожная кожа, и полые, как барабаны, в которые можно бить- колотить; земля превращает их в огромные коричневые сигары или шелестящие сухие мумии, которые могут гнить вечно, стоя, как покосившиеся столбы забора, разделяющего комнаты катакомбы. И молча думая обо всей этой знакомой и незнакомой чепухе, они почувствовали озноб – хотя сердца их бешено колотились – и тесно прижались друг к другу. Тогда мать сказала:
– Пошли, Филепе. – Она открыла дверь, и, освещаемые луной, они встали, готовясь услышать отдаленный звон голубого металла, кусающего землю и строящего горку из песка и старых цветов. Но ответом им было молчание звезд. – А все остальные, – добавила Филомена, – в постель.
Дверь хлопнула. Пламя свечи задрожало.
Они зашагали по булыжникам, слившимся в реку сияющего лунного серебра, которая стекала вниз по холму, мимо зеленых садиков и магазинчиков, мимо места, где весь день и всю ночь ступал могильщик, – словно били часы, отсчитывающие, сколько времени на земле отпущено жителям этого города. Наверху, там, где лунный свет стремительно скользил по камням, юбка зашелестела – будто позвала ее вперед, и Филомена, шагавшая рядом с запыхавшимся Филепе, заторопилась. Наконец они дошли до участка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
