следующий день к желтому дворцу в стиле бидермайер подкатил Руперт Кутцнер. Кутцнера до глубины души потрясло то, что правительство заговорило так спокойно и решительно. Права была его седовласая мать: ему следовало послушаться своего внутреннего голоса, не подчиняться властной воле Кленка. Теперь нужно было быть дипломатом. Нужно было найти путь к стратегическому отступлению, такой путь, чтобы его гордое знамя со свастикой не стало просто жалкой тряпкой и смешной детской игрушкой.
Генеральный государственный комиссар Флаухер принял его. Между обоими политическими деятелями произошел спокойный, даже вежливый разговор. Кутцнер был кроток и послушен, соглашался с тем, что его помощники зашли слишком далеко, порицал особенно поведение доктора Кленка, торжественно заявил, что он лично никогда и не думал о насильственных действиях. Флаухер, упиваясь своим триумфом, великодушно разрешил из четырнадцати объявленных собраний провести семь. Но грандиозной церемонии освящения знамен под открытым небом он не разрешил. Кутцнер торжественно подтвердил, что он собственной своей персоной и своей честью гарантирует безукоризненное проведение этого празднества. Но авторитет правительства нужно было поддержать: Флаухер оставался неумолим. Серьезно, как учитель, объяснил он это вождю. Тот ничего и слышать не хотел. Повторял все одно и то же, просил, грозил, заклинал. Неожиданно, после какой-то особенно удачной фразы, он вдруг опустился на одно колено, слегка подняв вверх руки. Коленопреклоненно молил он Флаухера не портить ему долгожданного освящения знамен. Так в роли маркизы Позы, героя пьесы немецкого драматурга Шиллера, Конрад Штольцинг на сцене придворного театра стоял на коленях перед королем Филиппом II, моля его о свободе мысли.
Доктор Флаухер растерялся, когда сухопарый г-н Кутцнер так неожиданно преклонил перед ним колено. Коленопреклоненных людей он до сих пор видел только в церкви. Чрезвычайно странно было сидеть вот так и видеть перед собой стоящего на коленях в покорной позе долговязого господина в элегантном спортивном костюме полувоенного покроя, обратившего к нему свои широкие ноздри.
– Цыц, ты! – пробурчал Флаухер, так как обеспокоенная такса высунулась из-под письменного стола.
Чувство безграничного торжества наполнило душу генерального государственного комиссара. На колени поставил он человека, не желавшего подчиниться установленному богом порядку! Во прахе лежал тот перед ним. Об одном только жалел Франц Флаухер в эту минуту – что при этом не присутствовал Кленк. Но вот кто-то постучал, и в комнату вошел министр Кастнер. Кутцнер поспешно поднялся, отряхнул пыль со своих брюк. Слишком поздно. Теперь уже существовал свидетель торжества Франца Флаухера.
– Да, господин Кутцнер, – холодно, деревянным тоном, снова полностью превратившись в чиновника, произнес Флаухер. – Мне очень жаль, что в этом отношении я просьбы вашей исполнить не могу. Мой коллега по кабинету, – добавил он, указывая на Кастнера, – придерживается точно такой же точки зрения.
Себастьян Кастнер торопливо закивал. Кутцнер направился к дверям: говорить больше было не о чем. Но уйти, не произнеся ни слова? Нет.
– Я опасаюсь, – сказал он, – что этот час принесет Германии печальную жатву.
Он отрывисто, по-военному, поклонился и вышел. В свои последние слова он вложил грусть, угрозу и достоинство, но даже актер Штольцинг не мог бы не признать, что отступление его было лишено всякого блеска.
Одержав победу, Флаухер проявил большую мягкость. Он запретил даже «Союзу свободомыслящих» поставить доклад известного исследователя на тему «Анимизм у папуасов», чтобы «истинные германцы» не почувствовали себя задетыми.
Под вечер в желтый дворец в стиле бидермайер явился Отто Кленк. Он не записывался предварительно на прием, но Флаухер принял его немедленно.
– Чем могу вам служить, коллега? – спросил он Кленка.
– Я полагаю, Флаухер, – сказал Кленк, – или, может быть, прикажете называть вас «господин генеральный государственный комиссар»? – что ваш грозный указ – просто красивый жест. Мы охотно оставляем вам все ваши звания и титулы, господин генеральный государственный комиссар, но что касается сути дела – мы, к великому сожалению, не можем пойти ни на какие уступки. Съезд партии состоится, освящение знамен состоится.
Кленк сидел в кресле, огромный, в своей обычной куртке из грубого сукна, глядел на Флаухера властными карими глазами. Флаухер со своим четырехугольным лицом, несмотря на массивность, казался по сравнению с ним маленьким. Кленк ожидал, что Флаухер вспылит, заранее радовался этому. Но Флаухер только потер где-то между шеей и воротничком, и это было все. Его тупые, испещренные мелкими кровяными жилками глаза спокойно глядели на экспансивного противника. Он предлагал Кленку министерство юстиции, но этот несерьезный человек не ударил по подставленной ему левой щеке.
– Сегодня утром у меня был ваш господин Кутцнер, – произнес Флаухер; его скрипучий голос звучал совсем тихо от затаенного торжества. – Он просил меня о том же, что и вы, Кленк. Но есть пределы, за которые я не могу перейти, даже когда меня об этом умоляют на коленях.
– Кто умоляет вас на коленях? – Кленк тоже умерил свой громовой голос. От этого он звучал вдвое более угрожающе, так что торжествующему свою победу Флаухеру все-таки стало немного не по себе. Но он вспомнил о буквах К + М + Б, начертанных им на дверях, вспомнил о своей священной миссии.
– Было время, Кленк, – мужественно произнес он, – когда вы призывали к умеренности.
– Не будем отклоняться в сторону, – буркнул Кленк. – Умолял вас кто-нибудь на коленях?
– Да, кое-кто умолял меня на коленях, – подтвердил Флаухер. – Господь поверг высокомерного во прах передо мной. Я отнесся к нему по-отечески. Но разрешить ему церемонию освящения его знамен я все же не мог.
Кленк в душе сыпал проклятиями. Этот Кутцнер, этот болван, этот идиот несчастный! Все дело способен испакостить!
– Но со мной вы поступите по-братски, – произнес он, и его голос уже звучал, как обычно, добродушно и повелительно. – Мне вы не откажете.
Флаухер подумал, что опасность миновала.
– Я и отнесся к вам по-братски, – мягко произнес он. – Может быть, вы вспомните, что я предлагал вам занять место рядом со мной. Я всегда относился к вам как добрый сосед.
– Итак, освящение знамен может состояться? – коротко, как бы заканчивая разговор, спросил Кленк.
– Нет, – еще более коротко ответил Флаухер. Сейчас, несмотря на свое намерение оставаться спокойно в кресле, он не выдержал и встал – торжествующий, массивный.
Кленк остался сидеть.
– И все-таки освящение состоится, – сказал он.
– Едва ли, – сказал Флаухер. – Полагаю, что вы еще передумаете. С вашим Кутцнером вы его не сумеете провести, – спокойно добавил он, взвешивая слова и чуть-чуть улыбаясь.
– У вас, должно быть, в руках есть какой-нибудь козырь, Флаухер, – сказал Кленк. – Потому-то вы и позволяете себе такой дерзкий тон.
Он с напряжением ждал, что ответит его собеседник. Он твердо решил: если собеседник сейчас не
