шторма надолго отрезают Александрию от мира. Именно тогда я начала писать историю своей жизни, своих стремлений и чаяний. Я решила: дабы противостоять лжи, необходимо написать чистую правду обо всем, что со мной происходило. Но конечно же, для меня было очевидно, что мои воспоминания нужно сохранить в тайне, а текст спрятать в надежное место – такое, где Октавиан не найдет его и не уничтожит. Нельзя по примеру Антония помещать свое завещание в общественный архив. Нет, я отошлю свитки в Филы, где они будут приняты в качестве подношения Исиде и укрыты в ее святилище. А копии отправятся еще дальше на юг, в Нубию, к моей сестре-правительнице кандаке. Рим не дотянется до них, пока не придет день и не найдутся уши, чтобы выслушать правду побежденных. Такой день настанет непременно. Когда мои воспоминания явятся миру, – это ведомо Исиде.
Кандаке… она давным-давно предупреждала меня насчет римлян. Теперь она станет последним прибежищем моей правды.
Итак, я вызвала двух доверенных писцов и начала диктовать им мою историю. Ту самую, которую вы сейчас читаете.
Тебе, о Исида, мать моя, прибежище…
И так далее, до сего момента. Оказалось, что воспоминания странным образом заполняют мои дни. Я оживляла прошлое, нанизывая события на нить памяти одно к другому, как бусины в ожерелье, и надеялась, что они сложатся в узор. Принято считать, что большую картину можно рассмотреть только издали, а когда речь идет о картине жизни, не имеется ли в виду удаление во времени? Это означает, что мне не дано постичь значение собственной жизни, пока она еще длится, пока я жива. Я пыталась быть честной и точно записывать все, что происходило. В конце концов, мои воспоминания предназначаются не для современников, но для тех, кто, возможно, пребывает в неведении относительно описываемых событий. Возможно, эти записки на многое откроют глаза.
Однако имелись и другие предметы, заслуживавшие внимания. Помимо прошлого было еще и будущее. В оставшиеся дни я должна успеть передать Цезариону все необходимые познания. Вместо того чтобы вызывать его к себе официально, я постаралась, чтобы все выглядело естественно, и дождалась подходящего момента, хотя мой осторожный подход мог как раз показаться далеким от естественности. Однако я не могла не учитывать особенных качеств его личности: он вовсе не был повторением меня или Цезаря. Он отличался чувствительностью и умом, что требовало особого подхода. Мне надлежало узнать его получше.
Мне было известно о его повышенном интересе к оружию и механике – он и в детстве играл с миниатюрными триремами. Под предлогом того, что я хочу показать ему особенности наконечника новейшего метательного копья, чья форма обеспечивала наиболее эффективный угол удара, я рассчитывала провести с сыном некоторое время. Он осматривал копья, а я присматривалась к нему, делая вид, что тоже увлечена оружием.
Кроме того, он был силен в математике и не испытывал ни малейших затруднений, когда требовалось рассчитать траекторию полета метательного снаряда или подъемную силу вытесненной кораблем воды. Странно, как сильно любим мы наших детей и как мало знаем об их дарованиях и слабостях. Я знала сына очень плохо.
Обратив внимание на некоторые военные документы, написанные не по-гречески, я с радостью узнала, что Цезарион свободно владеет сирийским, египетским и еврейским. Само собой, его латынь была лучше моей. Он выучил все писания Цезаря почти наизусть.
– Как прекрасно он писал! – промолвил Цезарион. Он лежал на полу, опираясь на локоть и рассматривая трактат «Об аналогии». – По-моему, гораздо лучше Цицерона. Впрочем, и сам Цицерон признавал, что словарь Цезаря отличается исключительным богатством, а лексика – исключительной точностью. Хотелось бы мне унаследовать его способности. Там, где мне требуется три слова, чтобы выразить мысль, он легко обходился одним.
– Может быть, тут дело не в словах, а в самой мысли? – со смехом подначила я его.
Он рассмеялся в ответ легко, без обиды, и я отметила его природное дружелюбие – качество, полезное для правителя. К такому нельзя принудить и невозможно научиться.
Но как все-таки странно сидеть вот так и присматриваться к своему наследнику: «Это хорошо, это можно поправить, а вот это никуда не годится».
Интересно, отец тоже так ко мне приглядывался? Может быть, наши беспечные прогулки на самом деле были не так уж беспечны? С его стороны.
Цезарион лежал, вытянувшись во весь рост и положив голову на руки. Он был одарен привлекательной внешностью и чарующей непосредственностью, а вот избытком самомнения явно не страдал. Его тонкие волосы падали на лоб, чуть ли не лезли в глаза. Возможно, Цезарь в его годы выглядел так же.
Как мы склонны выискивать в своих отпрысках родительские черты!..
Хотя сходство сына с отцом было несомненным и бросалось в глаза каждому, кто знал Цезаря, точной его копией Цезарион не был. Да и никто из детей, как бы ни хотели того родители, не повторяет их полностью. У нас только одна жизнь.
Я радовалась каждому проведенному с ним часу, хотя государственные дела оставляли для этого не много времени и слишком часто нас разлучали.
Порыв ветра распахнул дверь, что вела на террасу, на крышу. Сын вскочил, чтобы закрыть ее, и я вновь увидела перед собой Цезаря. Та же дверь, то же движение, тот же поворот тела. Это было в день, когда мы с ним впервые заговорили о нашем ребенке. Теперь этот ребенок – уже мужчина – стоит на месте отца. Как тают дни, когда мы оглядываемся на них сквозь годы, как быстро они появляются и исчезают! Как молода я была – не намного старше нынешнего Цезариона. И как я повзрослела. Мое сердце тоскует по той пылкой наивной девушке, счастливой в своем неведении.
Правда, я и сейчас не стара, я еще могу родить ребенка. Однако необходимость подводить итоги жизни, готовиться к смерти и заботиться о наследнике – все это убивает молодость вне зависимости от числа прожитых лет.
– Гадкая погода, – промолвил Цезарион.
Конечно, для него дверь была просто дверью, которую надо закрыть, а никак не символом.
– Погода не позволяет Октавиану добраться до нас, – сказала я. Вот, нужный момент настал, пора переходить к главному. – Но это до поры: он неизбежно до нас доберется. И когда он приблизится, я отправлю ему свою корону и скипетр, как делают подвластные Риму цари.
Сын был потрясен, и я про себя машинально отметила, что ему нужно учиться владеть собой.
– Нет!
– И я буду просить его утвердить на моем престоле тебя. Это соответствует освященной веками традиции. Скорее
