у меня, что не миновать и мне рассказать о своей жизни – в той части, какая не перекрывается с «Телёнком». Летом 1985 и окунулся в давние годы – детство, юность (и нынешнее моё отвращение от её пустопорожности), фронт, да и тюрьмы с лагерями, и ссылка, и тревожно радостный, и в гранях ошибок, возврат из ссылки. Летом 1986 – ещё бы один такой месяцок, да вот – и кончил, жизнь до высылки охвачена? Да ведь и 70 лет – вот, на носу, и будет ли ещё другое время к тому обратиться?
Ещё потянуло меня приложиться и к художественной критике – в общей тяге вернуться в рамки литературы. Изгаженьем ощущал я «Прогулки с Пушкиным» Синявского – а с годами, смотрю, никто достойно ему не ответит. Работа неблагодарная, и времени отняла досадно. Но благодетельно было в ходе её перечитать, окунуться снова в Пушкина, ещё по-новому вникнуть в него[552]. – Да ещё с 70-x годов в СССР собирался я отозваться и на «Рублёва» Тарковского, тогда покоробившего подменным использованием русской истории в сегодняшнем споре. Но надо было мне его посмотреть второй раз, а негде. Вдруг – привезли в соседний городишко русский вариант фильма, мы узнали совсем случайно. Значит, судьба. Поехали посмотрели – и я написал. (А напечатал – взрыв возмущения среди третьеэмигрантов, Тарковский, оказывается, в обоготворении.)[553]
Вскоре за тем, из-за донских глав «Колеса», взялся, для языка, перечитать «Поднятую целину» – и опять выпросился на бумагу очерк[554].
И если дальше продолжать – то куда эти очерки пойдут? Нет времени. Покинул.
Да ещё ж тяготеет надо мной ИНРИ, тоже затеянное не по силам: надо же рукописи читать, оценивать, редактировать. Как будто нашли постоянного редактора серии – Н. Г. Росса; нет, не справился, досадные промахи. М. С. Бернштам ушёл в американскую науку, совсем от серии отстал. Тут нашёлся кипучий молодой эмигрант Ю. Г. Фельштинский, взялся за эсеровский мятеж 1918. – Русских авторов-историков в доживающей эмиграции, собственно, нет, приходится даже русских переводить с иностранного, как вот, уже после «Истории либерализма» Леонтовича, – две книги Г. М. Каткова, «Февральская революция» и «Дело Корнилова», или «Жертвы Ялты» Николая Толстого[555]. Или даже вот появилась «История власовской армии» Иоахима Хоффманна – спасибо хоть немцы пишут о выворотной стороне войны. Издадим и её[556].
Из мемуарной серии ВМБ к весне 1987 выпустили шесть книг, седьмая на выходе. Аля – с большой бы охотой и успехом продолжала её, она приняла эту серию как свою подопечную, но за моей неустанной работой даже некогда ей пересмотреть наши собственные хранения, отобрать в нашем доме на полках. – Уговорил я четырёх бывших наших военнопленных – не затаиваться дальше, написать воспоминания о немецком плене. Аля отредактировала том Черона – Лугина[557], наполовину набранный Ермолаем, – я взвыл, что стои́т моя работа, нельзя. И так, всё надежда: когда-нибудь, когда-нибудь в будущем осилим. (Двое из пленников задумывают написать и исследовательскую работу обо всей системе лагерей военнопленных в гитлеровской Германии[558].)
Летом 1986 схватился я перечитывать и в мелочах доделывать «Телёнка» (набирать его – недоведомо когда, а надо скопировать и спасти на случай хоть пожара). Затем – и «Невидимок». А затем, вот теперь, – и «Зёрнышко», уже ой-ой сколько написано – и лишнего? Над «Телёнком» с отвычки сам был поражён крутостью изложения и языка, лёгкостью озорных поворотов, заражаюсь, – но в «Зёрнышке» это всё невозможно, тутошний материал – совсем не тот, да и я сам – не тот. Там – ещё лагерный накал, теперь утерянный, а главное – безбоязненность истины, безоглядчивость высказываний – которые во мне на Западе отбивают и отбивают уже 13 лет, отучивают. И там – крупный опасный враг, а здесь – липкая мелкота, враженята, о них в полную силу и не станешь писать. Над биографией я утомился, а над «Телёнком» помолодел: разбудилось во мне ощущение такой недоконченности (да неначатости!) дел на родине, что из него и убеждение: вернусь! вернусь и в чём-то ещё поучаствую!
Потом накинулся кончать «Апрель». Пока, в возможных пределах, довёл. Тем временем с Алей мы выпустили в печать по-русски два первых тома «Марта», кончили набор третьего тома, начали четвёртый. При наборе – Аля снова и снова возвращает меня что-то улучшать.
Ещё несколькими годами раньше казалось, что «Колесо» будет на Западе подкреплено, а значит, защищено, по крайней мере французским и английским переводами. Но французы успели с «Августом», «Октябрём», а дальше замедлились. А по-английски – безнадёжно застряло у Виллетса, даже «Август» всё не кончен, всё перекладываются сроки. (Виллетс так честно-чувствителен к качеству перевода, уже отдаст издателю, но снова берёт на доделку – и сам над тем изнемогает, и здоровье его всё хуже.) А если нет «Колеса» на главных западных языках – оно становится удобной мишенью для всех как раз моих противников из третьеэмигрантов и славистов: с важностью знания они могут плести на европейских языках что хотят, и некому их проверить и опровергнуть. Да вот в Штатах и началась бешеная атака на русский «Август» – так как же, не дождавшись «Августа» английского, выставлять под новую атаку и «Март»?
Составляли мы, как у нас водится, «весы». За то, чтобы печатать: естественная жизнь книги. Да вот ещё: сохранность текста, у нас хранится две-три редакции, вдруг погибнут? Только напечатав пусть и жалкий эмигрантский полуторатысячный тираж, и можно быть спокойным за сохранность. – А против: вот – упреждающие атаки. И потом: в СССР-то всё равно почти не идёт, стало мало и трудно просачиваться. Так – зачем печатать?
Всё же ждали мы, ждали виллетского «Августа». Не дождались, и в конце 1986 выпустили два тома «Марта» по-русски.
Нечего и ждать, когда «Март» появится в переводах. А с «Августом» ещё то затруднение, что ведь он, однотомный, уже печатался 15 лет назад – и по издательским соображениям нельзя давать его снова, хоть и расширенный, сперва почему-то надо выпустить «Октябрь» – такое решение приняли издатели шведский, немецкий, итальянский.
А русские бы читали подряд, только дай, там это и нужно! – так не пускают. Мучительный путь у книги.
Осенью 1986 появился в Западной Германии полный «Октябрь». Язык доступен мне, значит, надо смотреть. Кой о каких недостатках перевода написал издателю Пиперу. А он стал присылать мне газетно-журнальные рецензии, да много, больше полусотни, – и просил дать интервью для германского телевидения. Я отказался: ведь я давно замолчал, не хочу снова выступать. Но стал читать и читать этот поток рецензий – и среди левых насмешек и брюзжания, и жалоб на объём книги (ах, не для вас и писалось так подробно!) встретил немало и понимания, и поиска понять, верно применяя русскую
