- Смотреть отсюда можно. Выйдите.
- А если я хочу ближе?
- Я же вам русским языком сказал: выйдите. Нельзя туда.
Кондрат выразительно посмотрел на сына, вышел из оградки.
- Понял? Издаля только можно. Потому что знающие люди враз раскусят. Чистая работа! Служитель не понимал, о чем идет речь.
Кондрат хотел уже уйти, но вдруг повернулся к служителю и спросил совершенно серьезно:
- Вопрос можно задать?
- Пожалуйста. - Служитель важно склонил голову набок.
- Этот конь - он кто: жеребец или кобыла?
Служитель взялся за живот... Он хохотал от души, как, наверно, не хохотал давно.
Кондрат внимательно, с грустью смотрел на него, ждал.
- Так ты, значит... Ха-ха-ха!.. Ой, мама родная! Так ты за этим и ходил туда? Узнать? Ха-ха-ха!..
- Смотри не надсадись, - сказал Кондрат.
Служитель вытер глаза.
- Жеребец, жеребец это, дорогой товарищ.
- Но?
- Что "но"?
- Неужели жеребец?
- Конечно, жеребец.
- Значит, я Василиса Прекрасная.
- При чем тут Василиса?
- При том, чо это не жеребец. Это - ишак.
Служитель рассердился:
- Заложил, наверно, вчера крепко? Иди похмелись.
- Иди сам похмелись! А не то - съезди вон на своем жеребце. На нем только в кабак и ездить.
Служитель нашел это замечание чрезвычайно оскорбительным.
- Выйдите отсюда! Давайте, давайте... А то сейчас милицию позову. - Он тронул Кондрата за руку. Кондрат зашагал от конюшни. Минька - за ним.
- Видел жеребца? - Кондрат закурил, несколько раз глубоко затянулся. - Приеду, пойду к той комиссии... Я им скажу пару ласковых. Ты тут спиши все данные про этого жеребца и пришли мне в письме. Я на них высплюсь там, на этих членах комиссии. Черти.
Минька тоже закурил.
- Куда сейчас?
- На вокзал. В девять пятнадцать поезд. У Миньки защемило седце. Он только сейчас осознал, как легко ему с отцом, как радостно и легко.
- Как вы там? - спросил он.
- Ничего, живы-здоровы. Мать без тебя тоскует. Соскочила один раз ночью - вроде ее кто-то в окно позвал. Я вышел - никого нету. Тоскует, вот и кажется.
Минька нахмурился.
- Чего она?..
- Та ить наше дело теперь не молодое... "Чего"!..
- А в деревне как?
- Что в деревне?
- Ничего не изменилось?
- Все так же. Отсеялись нынче рано. Ту луговину за солонцом помнишь? Гречиху вечно сеяли...
- Но.
- Всю ее под сады пустил. Не знаю, что получится. Старики говорят, зря.
Минька не знал, что еще спрашивать. Не спросишь же: "А что, по вечерам гуляют с гармошками?" Несерьезно. Да и спрашивать нечего гуляют. Как все это далеко! Туда поедет отец. Там - мать, ребята-дружки...
- Через трое суток дома будешь.
- Ты-то не приедешь летом?
- Не знаю. Кружок тут один веду... Не знаю, может, приеду.
- На будущий год он здесь будет, - твердо сказал Кондрат. - Я своего добьюсь.
- Кто?
- Буян. Я уж спланировал. Как его по железной дороге везти. Не на того нарвались, я их сам забракую.
- А хорошо там у нас сейчас, да? Ночами хорошо?..
- Тоскуешь здесь?
- Да нет, что ты! Тут тоже хорошо. Пойдешь, например, в Парк культуры Горького - там весело.
- Москва, - раздумчиво сказал Кондрат. - На то она и столица. Мы как сейчас поедем-то?
- Можно на метро, можно на троллейбусе. Лучше, конечно, на метро - одна пересадка, и все. Кондрат посмотрел на сына.
- Ты уж освоился тут.
- Не совсем, но...
- Москва, - еще раз сказал Кондрат. - Я в войну бывал тут. Но тогда она, конечно, не такая была.
На вокзале Миньку охватило сильное чувство, похожее на боль. Тяжело вдруг стало.
Отец взял чемоданы из камеры хранения. Пошли в вагон. Пока шли через зал и по перрону, молчали. Вошли в вагон. Отец долго устраивал чемодан на верхнюю полку, потом присел к столику, напротив сына. И опять молчали, глядели в окно.
По перрону шли и шли люди. Одни торопились, другие, много ездившие, шли спокойно.
"И все они сейчас поедут", - думал Минька.
В купе пахло чем-то свежим - не то краской, не то кожей.
Потом по радио объявили, чтобы провожающие вышли из вагонов и чтобы они не забыли передать билеты отъезжающим.
Минька вышел из вагона и подошел к окну, за которым сидел отец.
Смотрели друг на друга. Кондрат смотрел внимательно и серьезно.
"Что он так? Как в последний раз", - подумал Минька.
Поезд все не трогался.
Наконец тронулся.
Минька долго шел рядом с окном, смотрел на отца. Отец тоже смотрел на него. Он сидел навалившись на маленький столик, не шевелился. Был он седой, хмурый и смотрел все так же - внимательно и строго.
Минька остановился. В последний раз увидел, как отец привстал и прислонился к стеклу... И все. Поезд прогудел густым басом и стал набирать ходу.
Минька пошел домой.
Шел до самого общежития пешком. Шел бездумно, нарочно сворачивал в какие-то переулки - чтоб устать и прийти и сразу уснуть.
В комнате никого не было. На столе осталась всевозможная закуска и стояла недопитая бутылка дорогого конъяка.
Минька разобрал постель... Долго сидел, не раздеваясь. Потом разделся и лег.
Взошла луна. В комнате стаяв светло. Минька представил, как грохочет сейчас по степи поезд, в котором отец... Отец смотрит, наверно, в окно. А по земле идет светлая ночь, расстилает по косогорам белые простыни...
