Однако упоминать о подобных вещах считалось до крайности неприличным. Это было в медицинских записях, поскольку могло потребоваться дальнейшее лечение, но эти записи никогда и никому не передавались.
Хирурги, доходы которых были даже выше, чем у самого Председателя, оплачивались так хорошо частично и потому, что они были практически изгнаны из светского общества.
Потому что они ЗНАЛИ.
Все это было частью космонитского стремления к долгой жизни, их нежелания признать, что старость существует, но Глэдис не задерживалась на анализе причин: ей просто было неприятно думать о себе в этой связи. Имей она трехмерную карту своего тела, где все протезы, все исправления отмечались бы красным на зеленом поле пространства природного, эти красные точки она видела бы даже издали. Так ей казалось.
Однако мозг ее был цел и нетронут, и, пока это так, ОНА цела и нетронута, что бы не произошло с остальным ее телом.
Ее мысли снова вернулись к Дэниелу. Хотя она знала его два столетия, он стал принадлежать ей в последний год. Когда Фастальф умирал, он, по обычаю, завещал все городу, но две вещи оставил Глэдис (не считая того, что официально ввел ее во владение домом, в котором она жила, с его роботами, прочим имуществом и земельным участком).
Одной из двух вещей был Дэниел.
Глэдис спросила его:
– Ты помнишь все, что было в течение двух столетий?
– Думаю, что да, мадам Глэдис. Если бы я что-то забыл, я бы этого не знал, потому что это требовалось забыть.
– Я не об этом. Ты, скажем, прекрасно помнишь, что знал то-то или то-то, и вот в данный момент забыл.
– Я не понимаю, мадам. Если я что-то знаю, это всегда будет к моим услугам, когда понадобится.
– Отличное восстановление.
– Обычное, мадам. Так я сконструирован.
– И это надолго?
– Не понял, мадам.
– Я имею в виду – долго ли продержится твой мозг. Собрав воспоминания за два столетия, сколько он еще может собрать?
– Не знаю, мадам. Пока я не испытываю затруднений.
– Может быть, но до тех пор, пока вдруг не обнаружишь, что больше не можешь запоминать.
Дэниел задумался.
– Такое возможно, мадам.
– Ты знаешь, Дэниел, что не все воспоминания одинаково важны?
– Я не могу судить об этом.
– Другие могут. Твой мозг можно очистить, Дэниел, а затем снова наполнить важными воспоминаниями, скажем, процентов десять от всего, что было. Тогда тебя хватит на столетия больше. А с последующими чистками ты мог бы идти вперед бесконечно. Правда, это дорогостоящая процедура, но я не постояла бы за деньгами. Ты бы оценил это.
– А со мной посоветуются насчет этого, мадам? Спросят моего согласия?
– Конечно. Я не стану приказывать тебе в таком деле: это означало бы предать доверие доктора Фастальфа.
– Спасибо, мадам. В этом случае я должен сказать, что никогда не соглашусь на такую процедуру, если только сам не обнаружу, что моя память перестала функционировать.
Они дошли до двери. Глэдис остановилась, честно недоумевая:
– А почему, Дэниел?
Дэниел тихо сказал:
– Есть воспоминания, которые я могу потерять из-за небрежности или из-за плохого суждения тех, кто проводит операцию. Я не хочу рисковать.
– Какие воспоминания ты имеешь в виду?
Дэниел ответил еще тише:
– Мадам, я имел в виду воспоминания о моем бывшем партнере землянине Илии Бейли.
И Глэдис стояла, пораженная, пока, наконец, Дэниел проявил инициативу и дал сигнал, чтобы дверь открылась.
2
Робот Жискар Ривентлов ожидал в гостиной. Глэдис поздоровалась с ним с легким ощущением неловкости, какое всегда испытывала при виде его.
Он был примитивным по сравнению с Дэниелом. Он был явным роботом – металлическим, без какого-либо человеческого выражения в лице, глаза его в темноте вспыхивали красным. Дэниел был одет, а Жискар имел только иллюзию одежды, хотя и очень хорошую, поскольку составляла ее сама Глэдис.
– Привет, Жискар, – сказала она.
– Добрый вечер, мадам Глэдис, – ответил он с легким поклоном.
Глэдис вспомнила слова Илии Бейли, сказанные давным-давно, и сейчас они как бы прошелестели в ее мозгу:
«Дэниел будет заботиться о тебе. Он будет твоим другом и защитником, и ты должна быть ему другом – ради меня. И я хочу, чтобы ты слушалась Жискара. Пусть он будет твоим советником».
Глэдис нахмурилась:
«Почему он? Я его недолюбливаю».
«Я не прошу тебя любить его. Я прошу тебя ВЕРИТЬ ему».
И он не захотел сказать, почему.
Глэдис старалась верить роботу Жискару, но была рада, что ей не нужно пытаться любить его. Что-то в нем заставляло ее вздрагивать.
Дэниел и Жискар были эффективными частями ее дома много десятилетий, в течение которых официальным хозяином их считался доктор Фастальф.
И только на смертном одре Хэн Фастальф по-настоящему передал Дэниела и Жискара во владение Глэдис.
Она сказала тогда старику:
– Хватит и одного Дэниела, Хэн. Ваша дочь Василия, наверное, хотела бы иметь Жискара. Я уверена в этом.
Фастальф тихо лежал в постели, закрыв глаза, и выглядел таким умиротворенным, каким Глэдис никогда его не видела. Он не сразу ответил, и она испугалась, что он незаметно для нее ушел из жизни. Она конвульсивно сжала его руку. Он открыл глаза и прошептал:
– Я ничуть не забочусь о биологических дочерях, Глэдис. За два столетия у меня была только одна настоящая дочь – это ты. Я хочу, чтобы Жискар был у ТЕБЯ. Он ценный.
– Чем он ценный?
– Не могу сказать. Но его присутствие всегда утешает меня. Храни его всегда, Глэдис. Обещай мне.
– Обещаю, – сказала она.
Затем его глаза открылись в последний раз, голос вдруг обрел силу, и он сказал почти нормально:
– Я люблю тебя, Глэдис, как дочь.
– И я люблю тебя, Хэн, как отца.
Это были последние слова, которые он сказал и услышал. Глэдис обнаружила, что держит руку мертвого, и некоторое время не могла заставить себя выпустить ее.
Так Жискар стал ее собственностью. Однако, он причинял ей какое-то неудобство, и она не понимала, почему.
– Знаешь, Жискар, – сказала она, – я пыталась найти среди звезд солнце Солярии, но Дэниел сказал, что его можно увидеть только в 03:20, да и то в подзорную трубу. Ты знаешь об этом?
– Нет, мадам.
– Как по-твоему, стоит мне ждать столько времени?
– Я советовал бы вам, мадам Глэдис, лучше лечь спать.
Глэдис была недовольна этим советом.
– Да? А если я предпочту ждать?
– Я только посоветовал, мадам, потому что у вас завтра будет трудный день, и вы, без сомнения, пожалеете, что не выспались.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
