Читаем без скачивания Народный фронт. Феерия с результатом любви - Алексей Слаповский

Внешний враг исключен. Внутри страны у Народа два врага – Власть и он сам. Но себя он сам и так уничтожает без всякой войны, значит, все-таки это война против Власти, она готовит самосвержение, но врачи своим косным разумом никак не могли это осознать. Они начали задавать вопросы: нужно ли платить взносы, нужно ли получать удостоверения, нужно ли где-то расписываться?

А Катюшина Ольга Олеговна спросила: не шутка ли все это?

Она сама склонна пошутить, в том числе с больными. Например, когда она остается на дежурстве в нашем отделении, состоящем из единственной, но большой палаты, где четырнадцать коек в два ряда, когда ей скучно, Ольга Олеговна входит и говорит:

– Ну, кто хочет шоколадку?

Все, конечно, знают, что никакого шоколада нам никогда не давали и не дадут. Сахар мы получаем только в виде сахара, извините за смысловую тавтологию. Правда, разрешены передачи, и некоторым передают тот же шоколад и даже варенье, переложив его из стеклянной посуды в местную пластиковую, потому что в стеклянной нам нельзя, хотя есть у нас такой Саломодин, бывший грузчик с сильными руками, он умудрился порвать пластиковый контейнер и порезать себе пальцы, но что делать, не в бумажной же посуде все держать, – да и бумагой можно зарезаться до смерти, такой случай, мне рассказывали, тоже был, обычным листком бумаги человек сумел перерезать сам себе сонную Артерию.

Обязательно находится два-три глупца, которые, хихикая, бегут к Ольге Олеговне за шоколадом, выстраиваются в очередь и даже иногда дерутся. Но вместо шоколада натыкаются на шутливый кукиш Ольги Олеговны, сложенный из ее, к слову сказать, довольно красивых пальцев.

Она смеется, а больные обижаются, кто-то плачет, а кто-то начинает гневаться, но тут является огромный санитар Ленечка, хотя Ольга Олеговна и сама, без всякого санитара, может любого удушить двумя своими чудесными пальцами, как она часто говорит, показывая, как она это сделает, и все верят.

Я прекрасно знаю, что трюки Ольги Олеговны обман, однако тоже иногда подхожу за шоколадом. Почему я это делаю? Объясню.

1. Если Ольга Олеговна считает это унижением, я показываю тем самым, что Центр Вселенной унизить невозможно.

2. Я верю в Человека и надеюсь, что рано или поздно в Ольге Олеговне проснется Совесть и она все-таки даст настоящий шоколад.

3. Даже если она никогда не даст шоколада, мне просто, бывает, хочется сделать ей приятное. Я думаю, у нее мало хорошего в Жизни, иначе зачем ее тянет на складывание кукиша? Я могу доставить ей маленькую радость, почему бы не уступить этому желанию?

4. Если я буду все время отказываться, другие больные и врачи могут подумать, что я близок к выздоровлению, а я ведь принял их игру, я считаюсь глухонемым, хотя говорю и слышу, но всем говорю при этом, что я глухонемой. И меня выпишут, а это пока не выгодно ни мне, ни Человечеству, ни Вселенной.

5. После первого созерцания ольгиолеговного шоколада я, конечно, испытал тяжелое разочарование. Но, как ни странно, через какое-то время мне захотелось опять испытать разочарование. Почему? Это огромная человеческая загадка, которую я не в силах разрешить, этим должен был бы заняться серьезный Консилиум из докторов наук, потому что такая масштабная Личность, как я, мне самому не по зубам. Вернее, раз уж я упомянул зубы: человеку ведь трудно, например, самому себе лечить зубы, особенно под общим наркозом, как лечили, если не врет, бывшему очень богатому человеку Стюшину, потому что, если ты себя введешь в наркоз, то кто же будет тебе лечить зубы?

6. Мне иногда жаль Ольгу Олеговну, потому что бывают дни, когда почему-то никто не идет за шоколадом, она сердится, но сквозь сердитость я своим чутким умом просматриваю ее тотальное Одиночество. И тогда я подхожу и успокаиваю ее.

7. И, наконец, признаюсь, что созерцание пальцев Ольги Олеговны мне подчас доставляет эстетическое удовольствие. Они красивы, и не имеет значения, в какую комбинацию сложены. Человеческое тело и его части прекрасны, а то, что с ними можно сделать, дело второстепенное.

Итак, она задала вопрос: не шутка ли это?

Попченко ответил ей и другим, что это не шутка, что взносы платить не нужно, получать удостоверение не нужно, расписываться не нужно. Достаточно проголосовать, и тут же общие списки Народного Фронта, которые сейчас составляются, прибавятся на 28 человек. Проблема в другом: коллектив клиники насчитывает всего 17 человек. Можно, конечно, сообщить об этом, но ведь те, кто спустил разнарядку, и так это знают. Значит, говоря о количестве в 28 человек, они имеют в виду и больных. Не всех, а которые поздоровее, которые больны не самыми тяжелыми расстройствами и неврозами и не лишены в силу этого избирательных прав. Надо набрать 11 или даже 12 человек, на случай, если кто выпишется или умрет, чтобы они вступили в Народный Фронт. Учитывая сегодняшнюю справедливую борьбу с формализмом, нужно, чтобы вступление было добровольным – чтобы в случае проверки каждый вступивший мог осознанно и внятно объяснить, что он является членом Фронта от души и по совести. Подтасовки исключены.

Я пришел в окончательный восторг. Кто мудрый додумался до этого? Кто понял, что не надо формальностей, а достаточно самосвидетельствования? Ведь он тем самым почти приравнял Человека к Христу, у которого главным доказательством его Божественного Происхождения было именно самосвидетельствование, как объяснил забытый уже ныне Отец Мень, за что и погиб, потому что многим не нравился его упор на то, что Христос есть Сын Человеческий, рожденный Человеческой Матерью.

У меня даже слезы выступили на глазах от осознания величия момента. Я не удержался, выступил и сказал, что предлагаю свою помощь. Это будет хорошо уже тем, что отвлечет меня от замыслов по улучшению Вселенной и облегчит задачу по моему сдерживанию. Но самое существенное – больные не привыкли верить врачам, а вот своему товарищу поверят сразу.

– Если не хотите решать сами, скажите Главврачу, он наверняка одобрит, потому что он мудр и не может не одобрить того, что хорошо, – добавил я.

Попченко сделал вид, что не понял меня в этом пункте.

Врач Челышев крикнул мне, чтобы я заткнулся. Он кричит это всем больным. Наверное, его представление о здоровье и спокойствии именно такое: все должны заткнуться.

Попченко не согласился с ним и сказал, что идея этого сумасшедшего вполне здравая, но есть нюанс. Он сказал мне:

– Вы можете быть организатором, но при этом не должны сами вступать в Народный Фронт. Потому что Вы же глухонемой, если кто придет проверять, могут сказать, что мы принимаем глухонемых, это дискредитирует.

Я заверил его, что буду принадлежать Фронту только душой, без формальностей.

Меня неожиданно поддержал врач Синякевич:

– Пусть займется, – сказал он. – Дурацкое дело – дураку и поручить.

– Не такое уж оно дурацкое! – одернул его Попченко, но я сразу увидел его неискренность.

Новая догадка озарила меня. Попченко не хочет создания Народного Фронта. Ведь Попченко тоже власть, Фронт будет против него! Он не хочет, но вынужден создавать Фронт по велению времени и указанию свыше.

– Действуйте! – сказал мне Попченко.

А потом обратился к врачам:

– Но это не значит, что Вы отдыхаете. На психа полагаться нельзя, будете проводить работу параллельно.

Наивный! Уж я-то знаю Природу Человека: если ему сказали что-то делать, но он знает, что это уже кто-то делает, он ни за что этого не будет делать. Поэтому с самого начала я рассчитывал только на себя.

Меня смущало одно: слишком все открыто. А в России эффективно только тайное. Подумав, я понял, что создам среди своих товарищей две организации – явную и тайную. Это будет одна и та же организация, действующая в двух режимах. Еще подумав, я понял, что нельзя обойтись и без оппозиции – иначе будет выглядеть неправдоподобно. Само собой, создание оппозиции ляжет тоже на меня.

Я начал действовать.

Первым моим объектом был сосед по койке Саломодин, которого я уже упоминал. Бывший грузчик. Он таскал грузы, не подозревая о Вселенной и о многом другом, что сделало его угрюмым и мрачным. «Наше дело, – говорил он, – плоское таскать, круглое катать». Я не знаю, из-за чего он заболел, Саломодин не рассказывает. Наверное, ему велели катать плоское и таскать круглое, он впал в неразрешимый ступор, который кончился больницей.

Я сказал ему:

– Брат, не хотите ли Вы вступить в Народный Фронт?

Он молча вздрогнул. Что делать, слово «Брат» на многих так действует. Ведь наши санитары официально называются Медбратьями, а от них ничего хорошего ждать не приходится. Тот же самый Ленечка иногда подкрадывается сзади к Саломодину – кстати, я не знаю его имени, потому что врачи его по имени не называют, а сам он не признается. Он очень вообще подозрительный. Я неоднократно спрашивал его:

– Саломодин, как Вас зовут?

– Кто зовет? – испуганно озирался он.