Прямо из порта я позвонил в Сан-Хозе, чтобы испросить аудиенцию. Меня соединили с виллой ученого.
- Могу ли я поговорить с секретарем Мигуэля Родригеса?
- Нет, сеньор, к сожалению, ваше желание невыполнимо: у меня нет секретаря.
Он охотно согласился принять меня:
- Приезжайте завтра. Я буду ждать вас к полудню.
В самолете мне вдруг пришло в голову, что я, возможно, на многие годы запоздал со своим визитом. Что представляет собой сейчас этот глубокий старец? При всех успехах геронтологии (а они еще довольно скромны) девяносто четыре это все-таки девяносто четыре! Если человеку дается такая долгая жизнь, за это под конец взимается иногда весьма жестокая плата. Не случайно же он так давно отошел от научной работы, его совсем не слышно... Сохранилось ли в нем что-нибудь от прежнего Родригеса, каждая статья, каждая речь которого поражала смелостью и глубиной мысли, вдохновляла тысячи молодых умов? Не постигнет ли меня разочарование, не разрушится ли созданный воображением облик одного из моих любимых героев?
Я вспомнил бодрый, даже, пожалуй, веселый голос, звучавший в телефонной трубке, и отбросил эти мысли.
На следующий день ровно в полдень я подошел к вилле, стоящей на одной из окраинных улиц Сан-Хозе. Над сложенной из серого камня оградой свисали ветки плакучих ив и цветущей магнолии. Слева от калитки в камень ограды была вделана медная дощечка с надписью на испанском: "Доктор философии дон Педро Мигуэль Хоакин Родригес дель Вильяфранка".
По дорожке, вымощенной плитняком, меж квадратов которого пробивалась трава, я прошел к двухэтажному дому, поднялся на крыльцо и позвонил.
- Войдите! - послышалось из раскрытого окна второго этажа. - Входите, сеньор, дверь не заперта. И сразу поднимайтесь наверх, я жду вас в библиотеке.
В большой светлой комнате за письменным столом сидел в кресле-коляске смуглый высокий старик. Что он очень высок - это было очевидно, хоть он и не мог подняться со своего кресла.
- Простите, сеньор, что вас никто не встретил. Мои ноги давно уже никуда не годятся, а дочь ушла за покупками. Садитесь, прошу вас. Там солнце, вам будет жарко. Лучше сюда. Хотите пить? Минеральной или чего-нибудь покрепче?
Моего испанского хватило только для нескольких приветственных фраз, в основном, заранее заготовленных. Мы перешли на английский, которым хозяин владел ничуть не хуже, чем родным.
- Скажите, сеньор Родригес... дон Родригес... - я смешался, не зная, как должен обращаться к своему собеседнику. Он рассмеялся.
- Вас, видимо, озадачила эта дурацкая доска возле нашей калитки.
Ей уже больше шестидесяти, это шутка моих старых друзей. Когда я получил степень доктора философии, они прикрепили к стене эту табличку. Тайком от меня, разумеется. Я обнаружил ее только под утро, когда вышел провожать их. Вначале не удосужился снять доску (тем более что они прикрепили ее весьма основательно), потом привык. А теперь, когда ни одного из инициаторов этой затеи не осталось в живых... Знаете, в мои годы дорого все, что хоть немного напоминает о молодости. К тому же дочь уверяет, что эта пышная надпись очень импонирует нашей молочнице... А называют меня обычно доктором Мигуэлем. Просто доктор Мигуэль. В моем институте все меня так называли. Как это звучит по-русски? Михайло?
- Сейчас употребительнее другая форма - Михаил.
- Ага, понятно. Михайло Ломоносов, но Михаил Остроградский. Ясно. А Ляпунов? Александр Михаилович?
- Нет, скорее Михайлович. В отчестве старая форма еще держится.
- Вот как? Это интересно...
Да, ему и это было интересно! Живой ум старого ученого в любой мелочи, ускользающей от внимания других, умел находить что-то примечательное, какую-то пищу своему неутомимому уму.
Я плохо помню, о чем мы болтали первые полчаса. Кажется, больше всего о сравнительных достоинствах минеральных вод. Я понимал, что он просто помогает мне освоиться.
Волосы его были совершенно седые, карие невыцветшие глаза приветливо глядели из-под косматых, тоже белоснежных бровей. Тонкое лицо покрывали сотни морщинок, и только большой лоб оставался почти свободным от них. Улыбка была радушной, располагающей и в то же время чуть-чуть иронической.
Из правой тумбочки письменного стола, переоборудованной в холодильник, доктор Мигуэль доставал и ставил передо мной бутылочки солоноватой, сильно газированной воды, напоминавшей "Ессентуки" и казавшейся мне в тот жаркий день вкуснее, чем самое лучшее вино.
Разговор шел непринужденно. Я вспомнил о сомнениях, одолевавших меня в самолете, и с радостью подумал о том, что могучий ум Родригеса оказался неподвластным годам. Не заботясь о постепенности перехода к новой теме, я стал говорить о чувстве признательности, которое привело меня в Сан-Хозе, о том, как много значили для меня и для всего моего поколения труды Родригеса, о том, что и поныне они в значительной мере определяют пути познания...
Родригес слушал меня, потом свел брови и отвернулся к окну. Я замолчал, но и он не торопился возобновить разговор. Одной рукой он сжимал подлокотник кресла, пальцы другой постукивали по столу.
Не решаясь прервать его размышления, я оглядывал библиотеку. Комната занимала, наверное, половину всего этажа: три стены ее были наружными, широкие окна выходили и на восток, и на север, и на запад. Все пространство стен, кроме двери и окон, было заполнено полками. Книги, книги - до самого потолка.
- Я очень тронут, - услышал я тихий голос Родригеса. - Я уже успел отвыкнуть от таких признаний. Если бы вы понимали, как мне дороги ваши слова, то никогда не пожалели бы о времени, затраченном на поездку в Сан-Хозе.
- Что вы!
- Да, вы не пожалеете, я тоже надеюсь на это. Спасибо. Ваши слова были искренни. И все же за ними чувствовались вопросы, которых вы не высказали. Почему я так давно оставил свой институт? Что я пишу, что я делаю все эти долгие годы? Неужели, сохранив как будто ясность мысли, я совсем вышел из игры, тогда как иные, даже став маразматиками, не покидают ни своих постов, ни журнальных страниц? Все эти вопросы стояли за вашими добрыми словами.
- Но ваш возраст, доктор Мигуэль...
- Возраст? Я и сейчас мог бы писать по пять страниц в день. А в хорошие дни - и по десять. Но моя последняя статья появилась в печати больше двадцати лет назад. И - ни строки с тех пор, ни единой строки.
Он снова повернулся ко мне, положил обе руки на стол, подался вперед.
- Сейчас вы все узнаете. Я расскажу вам о проблеме, над решением которой работал все эти годы. Речь идет о происхождении того вида земной фауны, к которому принадлежим и мы с вами. О возникновении вида, который с такой удивительной душевной щедростью назвали именем "хомо сапиенс". Сущность проблемы, коротко говоря, заключается в следующем: для создания этого вида обычным эволюционным путем у нашей планеты попросту не хватило бы времени. Дарвин прекрасно объяснил происхождение всех видов. От инфузорий до гиббона и шимпанзе. Но если бы у великого англичанина была нынешняя вычислительная техника... Вы ведь знаете, как он тяготел к статистическим методам, с какой редкой для биологов того времени последовательностью пользовался количественными показателями...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
