подошел к окну и проверил, плотно ли задернуты шторы.
— Толь, нажми кнопочку.
Яркий электрический свет наполнил комнату, и все невольно заморгали.
— Я вас оставлю, — сказал доброволец и, получив согласный кивок отца-исповедника, вышел за дверь.
— Проходите, присаживайтесь, — пригласил Дениса отец Григорий.
Только теперь военкор рассмотрел лицо командира. На загорелой коже чернели расплывающиеся, но еще отчетливо читаемые буквы. Они складывались в слова молитвы, и Денис не мог оторвать взгляд, пока полностью не прочитал надпись «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь».
Довольный произведенным эффектом, отец Григорий улыбнулся. Денис отчего-то закашлялся. На него неожиданно накатило смущение, и военкор начал сосредоточенно искать в своем рюкзаке оборудование для съемки. Успокоив себя привычными действиями, он еще раз посмотрел на командира.
От пронзительного взгляда серых глаз отца-исповедника внутри становилось холодно. С начала встречи Денис не мог расслабиться, постоянно ощущая невольное напряжение.
Установив камеру и повесив себе и собеседнику петлички микрофонов, военкор собрался было начать интервью, но отец Григорий перехватил инициативу.
— Знаете, Денис, так получилось, что мне по роду деятельности приходится много общаться с людьми, и я чаще выступаю в роли слушателя, а не рассказчика.
Военкор кивнул и, чтобы не смотреть в лицо командиру добровольцев, сделал вид, что следит, как мерцает красный огонек записи на камере.
— Вот и сейчас я хотел бы построить наше интервью похожим образом, — продолжал собеседник. — После каждого вашего вопроса я буду задавать свой, а вы потом смонтируете так, как посчитаете нужным.
— Хорошо, — согласился Денис, понимая, что выбора нет. Всякий раз, бросая взгляд на отца Григория, он невольно начинал читать молитву, написанную на его лице. Для молодого атеиста, считавшего себя свободным от религиозных суеверий, это было совершенно новым ощущением.
— Давайте начнем, — твердо заявил собравшийся с духом военкор. С большим удовлетворением он отметил, что голос его не дрожал, а звучал уверенно и раскованно.
— РПЦ называет Церковь Святых Новомучеников и Исповедников тоталитарной сектой, а ее членов — религиозными фанатиками. Что представляет собой ваша организация и чем вы можете объяснить такое к ней отношение? — начал Денис.
Отец Григорий отвечал негромко, но его глубокий и мягкий голос заполнял все помещение и будто обволакивал слушателя:
— Наша церковь — это объединение верующих, отказавшихся жить во лжи, грехе и грязи, наполняющих современный мир. Людей, решивших вернуться к основам морали, заложенным в нас Господом.
Он немного помолчал, а затем продолжил:
— Что касается отношения к нам со стороны управленцев из РПЦ, то я могу ответить им словами апостола Луки: «Продавайте имения ваши и давайте милостыню. Приготовляйте себе сокровище неоскудевающее на небесах, ибо где сокровище ваше, там и сердце ваше будет».
— И что же является вашим сокровищем?
— Люди. Не золотые ризы и бриллиантовые тиары, не дворцы и бассейны, а простые люди, которые ищут Царствия Божия на земле.
— Что делает ваша община в зоне специальной военной операции?
— Сражается, — улыбнулся отец Григорий. — И здесь, и в любом другом месте, куда ступает нога наших миссионеров, церковь сражается за души людей.
— Против кого?
— Против сил зла, конечно. Против тех, кто встает на пути рода людского к спасению. Против тех, кто, осознавая или нет, идет дорогой греха. Со времен римских катакомб мы ведем этот бой. Вспомните послание апостола Иоанна: «Мы знаем, что мы от Бога и что весь мир лежит во зле».
— И против кого вы сражаетесь конкретно здесь?
— Против дьяволопоклонников, прославляющих порок. Против одурманенной христопродавцами паствы, воспевающей ересь. Против безбожников, решивших ввергнуть всех нас в грех. И против себя — горячим свинцом выжигая трусость и малодушие перед лицом священного долга.
— Вы хотите сказать, — Денис поднял ладони, немного ошеломленный пылкой проповедью отца Григория, — что испытываете самих себя на войне?
Собеседник погладил бороду и, чуть подавшись к военкору, заглянул ему в глаза.
— Денис, ты всерьез веришь, что наш всемогущий Господь, Создатель всего сущего, не смог бы, если бы пожелал, покарать всех неверных без боя?
И, не дав ответить, продолжил:
— В своей бесконечной мудрости он предписал нам священную борьбу за веру, чтобы неверными испытать верующих.
Ошарашенный корреспондент хлопал глазами. А отец-исповедник продолжал говорить глубоким голосом, вбивая слова, как плотник — гвозди, в сознание Дениса:
— И для нас нет радости больше, чем радость борьбы за святую веру. Мы не боимся преград на своем пути, потому что веру можно закалить только так.
Военкор ощущал себя сбитым с толку экспрессией и откровенностью командира. Он ожидал куда более спокойного диалога, но отец-исповедник умело захватил инициативу и удерживал его внимание.
— А ты, Денис? Зачем ты сюда приехал? — неожиданно спросил отец Григорий. И снова взгляд его серых глаз ломал любые барьеры и заглядывал прямо в душу гостя.
— Я… я, в общем… — на секунду корреспондент потерял самоконтроль, но тут же собрался, — я приехал, чтобы рассказать людям в России правду о тех, кто воюет в зоне СВО. И в целом о Донбассе, об ополченцах.
— Ты же ездишь сюда уже восемь лет, да? — отец-исповедник улыбнулся.
— Да, пишу репортажи со всего фронта.
— И, видя слезы матерей, видя убитых детей, год за годом ты не брал в руки оружие, не вставал на защиту слабых и безвинно убиенных?
— Послушайте! — возмутился Денис, — Я не военный. Я даже в армии не служил. Я помогаю людям тем, чем могу, — рассказываю правду, привлекаю внимание к проблемам…
— И что значат слова в то время, когда важна крепость рук? — перебил его отец Григорий.
Военкор шумно выдохнул:
— От меня больше пользы на своем месте. Можно сказать, что я трус, но если так, то какой от меня толк на войне? В чем смысл, если мне дадут в руки автомат, а я буду прятаться на дне окопа, трястись там в слезах от страха. Кому от этого будет польза? Я и сам погибну, и товарищей подведу. Я это прекрасно понимаю и не лезу в то, что не могу потянуть.
Денис замолчал. Ему совсем не хотелось произносить такую возмущенную речь, но почему-то слова отца Григория задели его за живое.
— Хорошо, — неожиданно улыбнулся командир, — хорошо, что ты честен сам с собой. Скажи мне, что не дает тебе побороть страх? Почему ты не видишь, что мы, возможно, последний оплот сил света на священной войне против тьмы?
— Да потому что никакая это не священная война, — резко ответил Денис, раздраженный пафосом командира. — Я уже восемь лет на это смотрю. Восемь лет одно и то же — олигархи играют в свои
