Водитель соскочил с волны, продолжал вращать ручку настройки, но пацаны закричали в один голос, чтобы тот оставил Дусю.
Песняк того стоил, особенно им понравилось то, что у Дуси «на левой попке оказался синенький засос»…
II
Нет худа без добра, и всякое даяние есть благо. Даже если это даяние — наказание за грехи, тяжелые испытания и смерть. Так было у Александра Белова. Очутившись на свалке, пережив страшный стресс, он не просто каким-то чудом выжил. Он стал другим. Что-то изменилось в нем, в его отношении к себе и к жизни. Что-то новое появилось в его глазах и в голосе. Что-то, из-за чего окружавшие его люди старались стать лучше в его присутствии и начинали искать новый смысл в своей жизни. Это происходило не под давлением Белова, а как бы «по совпадению» с ним. Будто Саша стал своего рода включателем совести.
Одним из таких «новообращенных» стал Степаныч — Арсений Степанович Власов, персональный пенсионер.
В советские времена он руководил небольшим заводом по производству игрушек. На самом-то деле главной продукцией предприятия были пластмассовые детали для армии: вкладыши для касок и противогазов, штуцеры для аквалангов, и много всякого прочего. В разгар Перестройки КПСС приспустила вожжи и предоставила возможность трудовым коллективам самим выбирать себе начальников. Власов был против. Он говорил, что рабочие только с виду — взрослые люди. А в деловых вопросах, в бизнесе они — сущие дети. Ведь им самим почти ничего не приходилось решать. Даже где жить, что есть, и как отдыхать, — все за них продумывало государство.
Как советские люди решали, на что потратить деньги? Они заходили в магазин и смотрели, где очередь? Встав в нее, спрашивали, что дают? Что давали, за то и платили. Разве можно таким неподготовленным к принятию самостоятельных решений людям доверять самое главное: выбор человека, от которого зависит судьба предприятия, его доходность, наличие рабочих мест и, в итоге, зарплата?
Нельзя так поступать. Но его не послушали. Объявили ретроградом и выпроводили на пенсию. Хорошо хоть еще персональную дали за то, что не стал ерепениться и качать права. Тот, кого вместо него выбрали, такую красивую программу нарисовал, включая зарплату в долларах и виллы на Багамах, что работяги ему с восторгом все свои ваучеры за просто так отдали. Новый директор не обманул, И зарплату рабочие стали получать в долларах — примерно по два доллара за месяц и раз в полгода. И виллы на Багамах построили себе директор и главбух.
А Степаныч тем временем пустился в частное предпринимательство. Но как раз в то время государство совершенно забыло о своих обязанностях но охране закона и порядка.
Чиновники, банкиры, бандюганы и вечно жалующиеся на нехватку законов менты — все, орудовавшие под псевдонимами «Родина» и «Народ», грабили всех и вся. Степаныч потерял даже квартиру. Спасибо еще, что умудрился сохранить комнату в коммуналке, московскую прописку и раритетную вазовскую «копейку» итальянской сборки.
Но все равно скатился до поселка бомжей на свалке. Благодаря директорским привычкам, он стал там как бы неофициальным старостой. А промышлял тем, что собирал продукты — консервы и колбасы, которые крупные фирмы выбрасывали из-за потери товарного вида или истечения срока годности, — и продавал. В буфеты на вокзалах и при дороге. Там люд проезжий, если кто и отравится, то обнаружится это уже далеко.
Но после «битвы под Карфагеном» и возвращения в Москву как отрезало — пропал колбасно-консервный кураж у Степаныча. И свалка ему опротивела. Он даже рад был, когда под натиском Шмидта и ФСБ пришлось им всем — и ему, и доктору Ватсону, и Витьку, и Феде, и Белову — с нее уматывать.
Степаныч завязал с всякими прохиндействами. Так и начался новый виток в его жизни, тесно связанной отныне с жизнью Александра Белова.
С улицы послышалось знакомое фырчание мотора. Федя встрепенулся и посмотрел на Сашу. Под окнами первого этажа обычного панельного дома на Гуриевича, в котором, собственно, и располагалось ООО «Дистрибуторъ», лихо затормозила белая «пятерка».
Через секунду-другую в офис с великим достоинством вошел Арсений Степанович Власов, некогда более известный как «просто Степаныч». Но сейчас в этом солидном господине трудно было узнать старосту бомжей и попрошаек.
На нем был строгий темно-синий костюм, отлично сидевший на подтянутой фигуре (брюшко удалось убрать благодаря индивидуальным занятиям с тренером). Пестрый галстук весил долларов двести. Дорогая золоченая оправа очков придавала ему поистине черномырдинское величие, чему в немалой степени способствовало выражение собственной значимости на безупречно выбритом лице.
Увидев светло улыбающегося Федора со стаканом руке, Арсений Степанович недовольно нахмурился и с ходу перешел в атаку:
— А ты что тут расселся? Делать нечего? Встал ни свет ни заря, и сразу за опохмелку! Вот Бог тебя накажет за твое пьянство-то бесконечное!
Федор демонстративно, с всхлипом отпил из стакана, даже не поморщившись, как будто там была не водка, а грудное молочко, и назидательно произнес:
— Степаныч, Бог дает не тому, кто рано встает, а тому, кто встает в хорошем настроении.
— Лодырь!
— Ну и что? В России это не грех, а единственный способ нейтрализовать кипучую деятельность идиотов. А вы, батенька, профитёр, рвач и хапун.
— Я не профитёр, — поправил его Степаныч, — а спекулянт. Спекулянт — это игрок, который рискует, подчеркиваю, рискует своими капиталами для получения навара, то бишь максимальной прибыли. Поэтому я пью шампанское.
— Так ведь и я пью, — парировал Федя, достал из сейфа очередную бутылку белой и со стуком поставил перед собой на стол.
— Да, но на мои деньги! — возмущенно крикнул Степаныч.
Тут Белов счел нужным вмешаться, поскольку разговор грозил перейти на личности. Но не успел сказать ни слова. В комнату влетел запыхавшийся Витек. Окинув взглядом собравшихся, он расплылся в улыбке:
— Не так страшен русский танк, как его пьяный экипаж. О чем выпиваем, коллеги?
Белов на мгновение очутился в прошлом, и ему стало не по себе. Ситуация напомнила ему вечные споры Пчелы и Космоса о том, кто больше работает. Вот так же в его кабинете раньше ссорились и клялись друг другу в верности его покойные друзья… Воистину, нет в этом мире ничего нового, что было, то будет, и все повторяется… Пусть грубый и прямолинейный Витек мало похож на деликатного Фила, но зато Степаныч — вылитый полысевший и постаревший Пчела, а сибарит и котяра Федор — один в один Космос Холмогоров.
Расстроенный Белов только рукой махнул рукой и ничего не сказал. Степаныч продолжал роптать, обращаясь преимущественно к Витьку.
— Мы-то с Александром Николаевичем сеем и пашем… Ты тоже, и Доктор Ватсон. А этот вот пустопляс водку с утра хлещет, — он показал пальцем на Лукина. — Я ему конкретно говорю: работать надо! Кто не делает больше того, за что ему платят, никогда не получит больше того, сколько он получает. А ему лишь бы пить да трепаться!
Лукин высокомерно улыбнулся и произнес с той ленцой, которую умело используют опытные спорщики:
— Передергиваете, батенька… На самом деле я всего лишь напоминаю: мы так упорно боролись за права негров, что практически с ними сравнялись… Пора притормозить.
— Я знаю, откуда эти шуточки! — тоном государственного обвинителя заявил Степаныч. — Ты их из Интернета скачиваешь!
Федя пожал плечами:
— Орел не ловит мух. Аквила нон каптат мускас по-латыни.
— Не знаю я, кто там кого каптат и куда, но вот если ты сейчас же не займешься делом, я тебя выпивки лишу!
— Ну, ты и садист! — усмехнулся Лукин.
— Ладно, хватит трепаться, дело есть на сто миллионов, — прервал их дискуссию Злобин. — Ну может не на сто, но на десять тысяч баксов потянет… В перспективе…
Спорщики замолчали и с интересом уставились на Витька.
— Так вот, — продолжал Злобин, — тут такая фишка… На меня вышел один завхоз из санатория под Москвой, зовут Русланом. Ему надо ударно цукер в столицу подтянуть. А поставщица завязла в Ростовской области. У нее машина сломалась, водила забухал, а там полный беспредел на дорогах творится: не пацаны, так менты три шкуры дерут за проезд по дороге. А у бабы с аусо вайсом запарка: товар из армейских заначек. В общем, дело не в сахаре, ей сопровождение нужно.
