Читаем без скачивания Ниже бездны, выше облаков - Елена Шолохова

Так что её восторги на мой счёт были совершенно непонятны. И это при том, что мамаши других пацанов вечно на меня косились недовольно. Даже родители Кости Бахметьева, моего лучшего друга, постоянно его накручивали: из плохой семьи, никакого воспитания, научит дурному. Хотя сами, бывало, усядутся всем скопом ужинать прямо из сковородки, чтобы тарелки потом не мыть. Ложки стучат, челюсти работают – в общем, дружный семейный ужин. Мне-то без разницы. А вот моя мать от такого зрелища точно бы как минимум опешила. У неё на этот счёт просто бзик был: вилки, ножи, салфеточки. Хотя дома чаще всего едой даже не пахло. Раньше она работала официанткой в дорогущем ресторане – может, там нахваталась. У Лопырёвых, кстати, разводили те же церемонии. Зато, когда мне доводилось сидеть с ними за одним столом, я чувствовал себя вполне непринуждённо. А мать Эдика ахала: «Ты ешь как культурный человек». Всё бы ничего, только это «как» коробило. Но она хотя бы, одна из всех, нос от меня не воротила и даже наоборот, всячески привечала.

А потом у Лопырёвых пропали деньги. Нам уже тогда лет по двенадцать исполнилось. Сколько пропало, не знаю, но, наверное, прилично, если судить по масштабам скандала. И представили всё так: я пришёл – деньги были, ушёл – денег не стало.

Мать Эдика даже мысли не допускала, что я здесь ни при чём. Истерила, требовала, угрожала. Цеплялась на улице. Раззвонила на весь двор, что я их обокрал. Домой к нам ходила. Правда, моя мать по части поругаться тоже не промах. Обложила её таким выразительным матом, что та потерялась – хлопала глазами, разинув рот. Это уже школа рюмочной – там теперь мать зарабатывала на хлеб и там язык мата был не то чтобы в чести, но, скажем так, в постоянном обиходе. И всё же тогда «сделала» нас Лопырёва. Придя в себя после серии «трёхэтажных», она развернулась и заспешила прочь, бросив напоследок:

– А я вам ещё одежду для Димы давала!

– Подумаешь, одежду она давала, – ничуть не смутилась мать. – Обноски какие-то.

– У вас и таких нет! – крикнула она, спускаясь по лестнице. – И не надо – вещи, может, и не совсем новые были, но зато фирменные.

Мать бы и дальше с ней ругалась – уже вошла в раж. Пришлось оттолкнуть её и захлопнуть дверь.

– О каких вещах она говорила?

– Ай, да притащила как-то барахло – джинсы, куртку зимнюю. Сказала, тебе. Мол, её лилипуту Эдичке очень велико будет, а тебе – в самый раз.

А там всё ношеное, старое. Ты бы всё равно носить не стал. Ну конечно, Эдичке она бы новое купила, а нам старьё отдать не стыдно…

– И где это барахло? – перебил я мать, пока она не села на своего излюбленного конька и не начала причитать, какие все богатые жадные и какая она обездоленная.

– В утиль отнесла. В этот как его… комиссионку по-старому…

– Секонд-хэнд.

– Во-во. Да мне за это тряпьё дали-то пшик. Говорю же, обноски.

– Так не надо было брать! – рявкнул я так, что она вздрогнула.

Можно было и не орать – какой смысл? Мать даже не понимала, как это унизительно. Я схватил пакет, пошвырял туда подарочки Эдика, по крайней мере, те, о которых вспомнил, взлетел, не дожидаясь лифта, на восьмой этаж, повесил пакет на ручку их двери, коротко звякнул и припустил вниз.

Надо сказать, сам Эдик в разгар событий во дворе не показывался. А мне как раз не терпелось с ним поговорить. На звонки он тоже не отвечал. Во что бы в итоге вылилась вся эта история – неизвестно. Выручил Костя Бахметьев. Причём додумался сам, я его не подговаривал. Подошёл к Лопырёвой, прикинулся наивным:

– У вас деньги пропали? А я знаю, кто их взял. Ваш Эдик и взял. Точно. Спрятал. Откуда знаю? Он сам мне сказал.

Ничего он, естественно, не знал, но попал в точку.

Эдика мы так и не увидели. Вскоре Лопырёвы без лишнего шума переехали в неизвестном направлении. Хотя, вообще-то, могли бы извиниться…

Этот случай, при всей своей мерзости, мою репутацию ничуть не подпортил. Даже наоборот, в чём-то сыграл на руку. Весь двор, вплоть до последней бабки, принялся мне сочувствовать, негодовать насчёт Эдика и его мамаши, хотя не так давно сами фыркали в мою сторону. В общем, все устаканилось. Наступил мир.

Дома же становилось совсем тяжко. Мать всё чаще возвращалась из своей рюмочной навеселе. А потом и в одиночку стала прикладываться. Под градусом делалась доброй и совестливой. Липла с мокрыми поцелуями и душными объятиями. Ворковала, что я у неё красавчик и все девки будут мои. Винилась, что плохая мать – мало обо мне заботится. Покаянные речи постепенно перетекали в слёзы. Слёзы – в вой. Но меня её излияния не пронимали, напротив, раздражали до не могу. Уходил в свою комнату. Дверь запирал на замок – специально врезал, иначе и там бы доставала. Мать выла долго, скреблась в дверь, звала «сынулей». Брр. Иногда наоборот, у неё случались приступы агрессии: «У-у, весь в отца пошёл. Вылитый! Как я его ненавижу! Всю жизнь вы мне испоганили». Мой биологический папашка мало-мальски интересовал меня, может, лет до восьми. Я всё выспрашивал у матери, у бабки. Про лётчиков-космонавтов-капитанов дальнего плавания мне не врали. Сказали просто: «Свинтил за восемь месяцев до твоего рождения». Ну свинтил и свинтил, и чёрт с ним. Но мать, видимо, никак не могла забыть обиду. Злилась, рыдала.

Я втыкал наушники и растворялся в гитарных запилах, рокоте ударников и божественных воплях фронтмена Muse, с удовольствием забывая о ничтожестве собственного бытия.

Иногда мать засыпала в неожиданных местах – на полу в ванной или под кухонным столом. Переносил её на диван. Стягивал платье, пропахшее куревом и потом, укрывал пледом. Настоящее светопреставление начиналось, когда ей делалось дурно. Тут только успевай бегать с тазиком. Иногда такая канитель длилась по полночи. Наутро мать ничего не помнила. Спрашивала, что было. Отвечал: «Ничего». Так и жили.

В пятнадцать лет я переселился к бабушке – она убедила, что всем так будет лучше. Тоже не рай, конечно, но бабка хотя бы не пьянствовала и во многих вопросах была гораздо более продвинутой, чем мать. У неё и компьютер имелся, причём не слишком допотопный, Call of Duty, по крайней мере, тянул.

У матери же опять завёлся новый хахаль. Где она подцепила его, замызганного и плюгавого, даже не спрашивал, но сразу понял, что эти двое прекрасно спелись и спились. И я там – третий лишний. Поначалу, правда, сомневался, правильно ли это – оставить мать совсем без присмотра, тем более когда поблизости вьётся сомнительный тип. Но тип этот был матери явно по душе, а остальное она послала ко всем чертям.

С бабкой отношения сложились странные. С одной стороны, как я знал, она вообще была против моего рождения. Заставляла мать идти на аборт – той было всего шестнадцать. Та отказалась – не из материнских чувств, откуда им взяться, а назло. Насолить бабке, с которой у неё вечно были жёсткие разногласия. Так что, получается, родился я назло… И потом бабка, чуть что, дребезжала: «А я говорила…»

С другой стороны, парадокс, конечно, но она действительно заботилась обо мне. Моталась к нам на другой конец города с набитыми сумками. И только ради меня – с матерью они враждовали и даже не разговаривали. По большому счёту, бабка меня и кормила, и одевала, даже порой деньжат на карман подбрасывала. С моей-то мамашей можно было в два счёта загнуться – она вообще на готовку забила.

После нашей тесной и обшарпанной двушки бабкина трёхкомнатная квартира казалась хоромами. Обстановочка, конечно, была так себе – здравствуй, СССР. Так что главной гордостью была югославская полированная стенка выпуска ранних восьмидесятых, половина которой отведена под книги, половина под хрусталь.

Жилось с бабкой сытно, но скучно. Во-первых, она была сдвинута на порядке. А это: дома чисто до стерильности; руки мыть чуть не каждые полчаса; на кровать не садиться и вообще ничего не трогать; завтрак, обед и ужин – строго по расписанию. Короче, тоска.

Во-вторых, она, отпахав лет сорок на кафедре истории, видела, точнее, хотела видеть и во мне будущего историка. Подсовывала «интересные» статейки, грузила массой ненужных фактов, а не находя отклика, разражалась пламенной речью, суть которой, если кратко: «История – это наше всё, человек без истории – никто».

В-третьих, она проявляла неуёмный интерес к моим школьным успехам, которые были очень скромны. Мне, можно сказать, повезло, что бабка пребывала в неведении насчёт прогулов, потому что и без того доводила меня своими нотациями до безумия.

И ещё вот что всплыло после переезда: добираться до школы стало далеко и неудобно. Об этом я сразу как-то не подумал. Сначала до остановки идти минут десять. Ладно, зимой, в морозец – пять. Потом стой, топчись, жди транспорта. И здесь уж как повезёт, потому что утром желающих ехать – целая толпа. Все нервничают, на работу торопятся. Я, может, в школу и не очень стремлюсь, но тоже неохота мёрзнуть. А подойдёт маршрутка, так на одно свободное место человек десять рвутся. Бабка заикнулась было о переводе поближе, но я так бурно и свирепо отреагировал, что больше на эту тему речи не заходило. До поры.