Екатерина не была падка на лесть. Долгое пребывание на вершине власти убедило, что льстецы обычно преследуют своекорыстные цели, но сейчас голос юноши прозвучал так искренне, что было трудно подозревать его в каких-то иных намерениях.
— Каков молодец! — воскликнула она с неменьшей искренностью. — И почему он до сих пор не произведен в офицеры?
— Выпускные кадеты ждут Вашего указа, — пояснил Храповицкий.
— Считайте, что для этого молодого человека он последовал. Поздравляю вас, господин поручик.
Нащокин проворно преклонил колени.
— Рад стараться, ваше величество!
— Не стоит благодарности, мною руководит своя выгода: по логике вашего брата, я тоже выхожу в приличные люди. Интересно, какой чин вы мне дадите?
Шутка Потемкина была хорошо известна, Нащокин смешался, но только на мгновение, и сказал:
— Поскольку ваш верный слуга удостоился офицерского чина, его повелительница должна стать генералом… полным генералом.
Екатерина была склонна к полноте, усугублявшейся возрастом и жирной пищей, до которой была большой охотницей. Как всякая стареющая женщина, она пыталась бороться с этой напастью, но война с нею складывалась неудачно, позиции сдавались одна за другой, и любые напоминания насчет ее полноты воспринимались крайне болезненно. Так на какую же полноту намекает сей вьюнош?
Храповицкий быстро оценил шутку и пришел на выручку:
— Главного, юноша хотел сказать, главного генерала!
— Тогда еще куда ни пошло. Я хоть и не имею девичьей стройности, но все же…
Екатерина заметно успокоилась, она окинула Нащокина благосклонным взглядом и поинтересовалась, кто готовил с ним роль царя Эдипа, а, услышав фамилию Дмитревского, сказала:
— Иван Афанасьевич хорошо потрудился, только зачем он заставил вас кричать на слуг?
— Для строгости…
— Это совершенно зря. «То повеление исполнится с охотой, что сказано не злом, а разуменьем» — такого правила придерживаются монархи, можете поверить мне на слово. Впрочем, я дам вам возможность убедиться в том лично. Ступайте за ширму и слушайте, как следует говорить с подчиненными, это пригодится для службы. Только сидите тихо, чтобы люди ничего не подумали.
Новоиспеченный поручик быстро занял свой первый офицерский пост, и с этого времени прием пошел заведенным порядком. На очереди оказался граф Безбородко, который, по уверению Храповицкого, находился в большом возбуждении. Екатерина не удивилась. «Это у графа обычное состояние, — заметила она, — оно знакомо многим нашим девицам. Кстати, как зовут его новую пассию?» Храповицкий замялся и пробормотал, что ее имя не объявлялось и держится в сугубом секрете. Императрица подозрительно посмотрела на него — кажется, эти греховодники что-то задумали, но допытываться не стала и решила обратиться к первоисточнику.
Граф стремительно ворвался в кабинет и, едва сдерживаясь от ликования, припал к руке императрицы.
— Она согласна, согласна, ваше величество!
Голос Екатерины прозвучал невозмутимо:
— Я в том нисколько не сомневалась, удивляюсь, что вам пришлось ее еще уламывать.
— Как же-с, три дня и три ночи, но куда деться, если она оказалась почти раздетой?
С возрастом Екатерина сделалась более строгой в нравах и допускала фривольности только во время своих куртуазных собраний. Поэтому нахмурилась и произнесла:
— Ну, уж здесь эти подробности ни к чему. — Любопытство все же взяло верх: — И сколько же взяли приданого?
Безбородко приосанился и гордо произнес:
— Десять миллионов золотом!
— Боже, я и не знала, что у нас есть такие богатеи! Уж не родственница ли она самому Харун-аль-Рашиду?
— Родство несомненно наличествует.
— Она, что ж, не нашенской веры?
— Магометанской.
— Как же вы теперь жить будете?
— В мире и согласии, так и прописали. По сему случаю я завтра устраиваю маскерад и прошу вас почтить его своим присутствием.
Граф весь сиял, какая-то внутренняя радость переполняла его, и Екатерина решила состорожничать:
— Не знаю, как и быть… — Однако женское любопытство снова взяло верх, и она проговорила: — Надобно взглянуть на невесту… Как ее, кстати, зовут?
— Турция, ваше величество.
— Что за странное имя! — удивилась императрица.
— Прикажете изменить?
— Господи! Что вы несете, граф?
Так и есть, старый проказник опять что-то задумал. Граф, несмотря на возраст и солидное положение, нет-нет да преподносил сюрпризы, так что с ним всегда нужно было держать ухо востро. А он, как ни в чем не бывало, продолжил все в том же радостном тоне:
— После побед вашего величества она на все согласна, так прямо в трактат и впишем…
Екатерина с недоумением посмотрела на Безбородко, потом перевела взгляд на Храповицкого, и тот пояснил:
— Граф подразумевает трактат о мире с Турцией, который он имеет честь преподнести вашему величеству.
— Однако, господа… Давайте, граф, свои бумаги. Так вот какова истинная причина вашего ликования.
— Точно так-с, ваше величество, — сказал он, подавая бумаги, — три дня, говорю, уламывали. Турок понять можно: раздели, как говорится, и по миру пустили. Пусть знают, как супротив нас воевать.
— И что же? — сказала Екатерина, просмотрев бумаги. — Помыслили бы, как жить с нищим и озлобленным соседом, токмо о реванше помышляющем.
— Эко дело, полезут — сызнова поколотим. Только при таких издержках им денег на скорую войну никак не собрать.
Екатерина наставительно сказала:
— Вы далее загляните. Чем великую силу в Крыму содержать, лучше нам с южным соседом в добросердечии состоять — выгоднее.
Граф, однако, твердо стоял на своем.
— Турки и так на Крым более не посягают. Только просят вписать в трактат, чтобы мы помимо их никому его не передавали, нам, говорят, этого Аллах не простит.
— Коли просят, впишите. В России таких дураков не найдется, чтобы земли раздаривать, по крайней мере, за сто лет вперед ручаюсь. А с трактатом — вот! — Она надорвала бумагу и придвинула к Безбородко. — Скажите, что российская государыня в их деньгах не нуждается.
— Ай, и отчаянна ты, матушка! — с досадой воскликнул тот. — Я ведь те деньги Австрии пообещал, уж больно молили о вспомоществовании. Нашего тамошнего посла Чернышева своими просьбами прямо-таки в гроб вогнали.
— Они же еще с прежним долгом не расплатились.
— Точно, не расплатились. Да и куда им, коли все время танцуют и на армию деньги жалеют, вот и ходят с протянутой рукой.
— Ничего, пусть перебьют себя, — заметила государыня, а верный своим обязанностям Храповицкий ненавязчиво поправил:
— Перебьются…
— Именно, — подтвердила Екатерина. — Они без армии, а мы без их менуэтов обойдемся. И запомните: нельзя, чтобы один сосед торжествовал через унижение другого. Так Чернышеву и передайте. Кстати, как его здоровье?
— До сей поры после удара не отойдет.
— А ведь мы совсем недавно отправили его в Вену. Нет, нельзя более допускать, чтобы немощные люди назначались на видные должности — подумают, что в России гнилой народ. У нас совсем недавно уже был подобный случай.
Она посмотрела на Храповицкого, и тот подтвердил:
— Точно так-с. Ваше величество тогда же отдали распоряжение проверять здоровье кандидатов на государственные должности.
— Так что же?
— По сему случаю в мастерской Кулибина особый аппаратус сработали и готовы вашему величеству показать.
— Столь необычное усердие невозможно оставить без внимания, позовите мастера, — приказала Екатерина и уже собиралась отпустить графа, как вдруг, что-то вспомнив, задержала его: — Постойте, я остаюсь в недоумении: Адам Васильевич сказал, что вы вчера устраивали княжий стол, не соблаговолите ли открыть мне имя вашей избранницы? Ежели, конечно, не секрет.
— У меня от вашего величества секретов нет, — радостно воскликнул Безбородко, — тем паче, что наши вкусы совпадают. Свобода — вот моя нареченная, только с ней пребываю в истинном счастии. Свобода!
На сей раз государыня заявление графа вполне одобрила.
— Не имею повода к упрекам, — призналась она, — сама грешна.
Выпорхнувший из кабинета Безбородко едва не столкнулся с высоким креслом, увенчанным несколькими прозрачными разновысокими шарами. Его катил благообразный старик с узкой, на манер козлиной, бородой. Он остановил свое сооружение перед столом государыни, степенно поклонился и застыл, ожидая приказаний.
— Здравствуйте, сударь, — приветливо сказала Екатерина, — что это у вас за чудище обло огромное?
Храповицкий подтолкнул — ну же, отвечай. Старик сделал небольшую отступочку, как бы отстраняясь от назойливого существа, и спокойно заговорил:
— Эта пособка измыслена для измерения здоровья и потому названа здравомером…
