Так и произошло. Святослав и на сей раз вышел из послушания Ольги. Слова его были тверды:
— Мне наплевать на жен. Я никогда их не любил. А вот Малушу я полюбил всем сердцем и никогда не отрекусь от нее.
Ольга уже ведала: переубедить сына невозможно: он никогда не бросает слов на ветер. Пришлось смириться.
А Святослав взял на свой двор не только Малушу, но и ее брата Добрыню.
Тот вначале ходил конюхом, и лишь потом стал не слугой, а придворным — стольничал, чашничал девять лет, а затем был назначен дядькой отрока Владимира…
Свенельд поднялся в терем и передал «катушек» княгине Рогнеде. Прядь эту княгиня будет хранить, как зеницу ока, в заветной, драгоценной шкатулке.
Отныне трехлетний малец — мужчина. Теперь возьмут его с женской половины из-под опеки матери, от всех тетушек, мамушек, нянек и приживалок, и переведут на мужскую половину.
И отныне будет у Ярослава свой конь, и меч принесут по его силам, и тугой лук изготовят княжичу в рост. А там, глядишь, и за «аз» и «буки» посадят. Прощай, сынок, к другой ты матери отошел, к державе!
Вслед за тем, как Ярослава посадили на белого коня, и Свенельд провел его за узду вдоль княжеского детинца,[5] Владимир Святославич протянул сыну маленький меч в золоченых ножнах, усыпанных драгоценными самоцветами.
— То — твой первый меч, Ярослав. А как в лета войдешь, я подарю тебе свой меч, кой принес славу Руси. Верю, что, и ты не посрамишь земли Русской.
— Не посрамлю, отец! — поклонившись и приняв меч обеими руками, возбужденно произнес мальчонка.
— За славного мужа Ярослава! — поднял чашу с греческим вином князь Владимир.
И тут из-за теремов показались гусельники, гудошники и скоморохи — с домрами, волынками, сопелками, зурнами, бубнами.
И грянул пир на весь мир!
Глава 2
ЛЕТИ, КОНЬ ЗЛАТОГРИВЫЙ!
Полюбился Ярославу конь, зело полюбился! Спит и грезит Орликом.
На седьмом году жизни пришел в покои отца и сказал:
— Хочу на коне скакать!
— Да ты ж по детинцу ездишь, сынок.
— По детинцу худо, отец. Боярские хоромы, поварни да конюшни. Развернуться негде. Дядька все уши прожужжал: в степь[6] бы тебя, Ярослав, вот там простор!
Владимир Святославич довольно глянул на сына.
— Добро, Ярослав. Выведу тебя на простор. Эгей, слуги, пригласите мне Свенельда!
Воевода вывел из конюшни нового коня.
— А чем Орлик плох?
— Орлик — не боевой конь, не скакун. А этот косогских кровей. Гордый, строптивый и скакун отменный. Его и кличут «Гордый». Помчишься со мной в поводу.
Выехали из города к Днепру. Вдоль реки тянулись пышные зеленые дубравы, раздольные луга в цветущем пахучем дикотравье.
— Лепота![7] — воскликнул Ярослав.
С версту кони бежали рысью. Ярославу сие не приглянулось. А еще Гордым называется. Тащится, как лошаденка смерда.
— Поедем в степь, Свенельд. На простор хочу!
— Но то верст через пять. Не устанешь, княжич?
— Это на коне-то? Поехали.
Оказавшись на просторе, Ярослав приказал:
— Отпусти повод, Свенельд. Ныне один скакать хочу! Один!
— А испуг не войдет в твое сердце? Конь под тобой непокорный.
— Какое там! Он ползет, как сонная муха. Отпусти, Свенельд!
— Воля твоя, княжич. Но не вздумай Гордого плеткой ударить.
— Отчего так?
— То позволительно лишь мужественным наездникам.
— И я мужественный! — отозвался Ярослав и задорно гикнул на коня.
— Гей, Гордый! Стрелой лети!
Конь, не чуя под собой всадника, стремительно полетел по степи.
Ярослава обуял страх. В широко раскрытых, напуганных глазах его кроваво замелькали красные маки.
Конь вдруг резко скакнул в сторону, и Ярослав чудом удержался в седле. К невысокому холму шарахнулась косуля.[8] Мальчуган, забыв про узду, клещом вцепился за гриву, и с этой минуты боязнь начала его покидать.
Как быстро и сказочно мчит его конь! Как славно лететь по степному простору!
Ярослава, позабывшего обо всем на свете, захватил буйный мальчишеский восторг. Он — на коне! На огневом, быстроногом коне! Сколь мечтал об этом, сколь завидовал юным гридням, лихо скачущим к княжескому терему.
Неси, неси, конь златогривый! Неси в манящую даль.
— Ги, ги! — ликующе закричал Ярослав и в порыве восторга хлестнул плеткой коня.
Гордый, не приученный к плетке, тонко заржал, захрапел, вздыбился и… сбросил княжича оземь.
Когда к Ярославу примчал Свенельд, тот лежал ни жив, ни мертв. По щеке княжича струилась кровь.
По сухощавому лицу варяга пробежала зловещая ухмылка, но тут он припомнил слова Владимира:
«Ни на пядь не отпускай от себя Ярослава. Головой отвечаешь».
И надо же такому приключиться!
— Жив, княжич?
— Жив, — открыв глаза, тихо отозвался мальчонка.
Свенельд краем длинной белой рубахи принялся стирать с лица княжича кровь.
— Слава богам! На лице твоем лишь ушибы. Ну, зачем же ты ударил коня?
— Забылся.
Свенельд поставил Ярослава на ноги, но тот громко вскрикнул и повалился на траву.
— Что с тобой?
— Нога… Что-то с ногой, Свенельд, — морщась от боли, отозвался Ярослав.
Варяг сорвал с княжича сафьяновые сапожки, малиновые портки и увидел окровавленное колено.
— О боги! Немедля поехали к лекарю.
С того дня Ярослав стал прихрамывать на правую ногу.
Великий князь приказал заточить Свенельда в поруб.[9]
Глава 3
ПОРУБ
Черно, хоть глаз выколи.
Глухо, словно в могиле.
Холодно, будто в погребе.
Он лежит на жухлой соломе и каком-то тряпье, но здесь даже уснуть невозможно: стоит затихнуть, как по тебе начнут рыскать голодные мыши.
Свенельд скрипит крепкими, как кремень, зубами. В нем кипит ярость. Ярость на Владимира. Как он посмел кинуть в поруб знаменитого воеводу, правую руку князя Святослава, чьими победами до сих пор восхищается весь мир. А кто помог принести эти победы? Он, Свенельд, бесстрашный конунг,[10] славный сын бога богов Вотана. Его беспощадный меч не знал устали. Он разил хазар и печенегов, булгар и ромеев. Его тяжелая рука в железной чешуйчатой перчатке всегда была по локоть в неприятельской крови. Его рыцарское копье пронзило сотни вражеских грудей, его острый кинжал отрезал головы раненых, а те издавали последние предсмертные крики, что особенно возбуждало Свенельда.
Но Святослава это почему-то коробило. Он даже бранился:
— Ты похож на мясника, Свенельд. Отрезать голову умирающему воину — не велика честь. Сие дело грязное и постыдное. Еще раз увижу — накажу!
Суровы были глаза Святослава, и Свенельд понимал, что полководец дважды не повторят своих слов. Он — настоящий воин. Будь он варягом, его бы воспели в сагах. Дружина беспрекословно повинуется всем его приказам и готова Святослава на руках носить.
А вот варяги? Они составляли седьмую часть войска, и сами напросились к великому князю Киевской Руси.
Святослав заплатил хорошие деньги и веско сказал:
— Станете отменно сражаться, заплачу втрое.
Блеск золота затмил извечную осторожность наймитов, и они сполна получили обещанную награду.
Свенельд уважал и… недолюбливал Святослава. Ревновал к его славе, его угнетало подчиненное положение. Он сам хотел властвовать и наслаждаться победами.
Но какие бы подвиги ни совершал Святослав, он, Свенельд, оставался в тени: Азия, Восток, Византия и Европа превозносила только полководца Святослава.
Пришло время, когда неприязнь переросла в ненависть. И Свенельд предал Святослава. Узнав о засаде печенегов, он ничего не сообщил об этом полководцу и увел своих викингов в Киев.
Владимир не встретил его с распростертыми объятиями: его не удовольствовал рассказ Свенельда, кой поведал, что послан Святославом за подмогой. У того оставалась горстка воинов, и никакая помощь уже не успевала. Отряд Свенельда должен был остаться на порогах.
Свенельд чувствовал холодок великого князя, и мечты стать ближним придворным Владимира повалились. Ненависть к отцу перешла на сына.
А тут еще и Ярослав подвернулся. Настырный мальчишка! Победами Святослава грезил. Рос смелым и отчаянным. Княжеский двор показался ему малым, на простор напросился.
Свенельду то на руку. Пусть княжич прокатится, да так, чтоб шею себе сломал. Не нужны варягам потомки Святослава. Им надобны покорные князья, из которых можно веревки вить. Что не удалось Рюрику, возможно удастся Свенельду. У него уже есть хитроумный план, как с помощью немцев и поляков поколебать могущество Владимира, а затем и скинуть его с киевского стола.
