После чая настроение стало совсем бодрым. Мы еще раз осмотрели нарты, осмотрели аппаратуру и груз и решили ехать дальше, до следующего опорного пункта на мысе Блоссом, в пятидесяти километрах от этой избушки. Там тоже имелась охотничья избушка, последняя на нашей дороге. Собаки шли уже совсем спокойно, словно догадываясь, что им сегодня предстоит так или иначе добирать расстояние до восьмидесяти километров.
Мы ехали вдоль низкого песчаного берега, потом по изрытому застругами льду лагуны Предательской. За лагуной начинался длиннющий, почти по линейке выпрямленный участок косы, который тянулся уже до мыса Блоссом. На косе валялись оставшиеся с лета останки моржовых туш, и снег на ней был испещрен песцовыми и медвежьими следами. Видимо, голод пригнал сюда изо льдов достаточное количество медведей. На двадцатикилометровом участке косы мы наткнулись на них три раза. Все три раза медведи убегали во льды своей неторопливой раскачивающейся рысью. Отбежав на несколько сотен метров, медведи останавливались и долго смотрели на упряжки с ближайшего тороса. Собаки, возбужденные запахом свежего следа, отчаянно рвались вперед, и их минут по десять приходилось удерживать на одном месте. При этом один изо всех сил удерживал до отказа загнанный в снег остол, а другой, лежа на снегу, цеплялся за алык передовика. Если бы здесь был ровный лед, дело могло кончиться худо — собаки при виде медведя совершенно теряют голову и в погоне за ним могут вдребезги разнести нарту, не говоря уж о нашей драгоценной аппаратуре.
«Борьба с медведями» порядком измотала и нас и собак. Вероятно, поэтому последняя треть дороги тянулась долго. Вдобавок в темноте как-то совсем "потерялось представление о том, где может быть избушка или, вернее, то, что может торчать от нее из-под снега. Мы долго кружили среди снежного однообразия, пока не наткнулись на пустующий домик полярной станции. По правилам на станцию заходить не следовало, там могли остаться оборудование и разные вещи, на которые не положено смотреть постороннему человеку. Но все это происходило после дневного перегона почти в девяносто километров, начинался совсем уже чертовский холод и вдобавок на косяке над входом лежал ключ. Мы разгребли снег перед входом и зашли на станцию.
В лампе па кухне был керосин, перед печкой лежали дрова, и вообще в домике царил идеальный, чисто морской порядок. Даже ковровые дорожки на полу, казалось, только что прочистили пылесосом. Только винтовки на стене напоминали, что здесь все же полярная станция.
Утром с первого взгляда стало ясно, что из ледовых маршрутов ничего не выйдет. На всем видимом пространстве лед был перемешан с великой тщательностью, а глыбы его на торосах громоздились с хитроумием, делающим честь ветрам на мысе Блоссом. В нескольких километрах от берега дымились полосы разводий.
Мы как-то вяло прошли в этот день восемнадцать километров на север и остановились у мыса Св. Фомы; уже снова наступал вечер, и надо было посмотреть дорогу, что тянулась почти тридцать километров на северо-восток вдоль полосы скалистого берега.
Мы не стали в этот вечер обсуждать завтрашние перспективы, а принялись ставить палатку, распрягать ссбак.
Засыпая, мы с Серегой успели еще выяснить, что у него, как и у меня, перед глазами мелькают собачьи лапы, а в прошлую ночь перед сном все торчали обтекаемые силуэты медведей.
Две вещи мешают спать зимой в палатке: иней, который намерзает вокруг лица, и иней, который скапливается на потолке палатки. От первого можно уберечься, если не крутить головой, но с потолка иней падает пластом, стоит только кому-либо задеть стенку палатки. Он падает на лицо и потом начинает таять и струйками сбегать к животу. Четыре года назад мы с тем же Сергеем торчали в центре равнинного острова Анон. Нас закинули туда на самолете, чтобы выкопать для музея череп мамонта. В тот раз, хотя у нас были великолепные мешки из шкуры зимнего оленя, мы чуть не плакали от этого проклятого инея.
Утром, расстелив карту на полу палатки, мы стали выбирать дальнейший маршрут.
Собакам в этот перегон пришлось трудно. На южной половине острова дул такой ветер, что по временам вся упряжка скрывалась в облаке поземки. Потом начались перевалы, а в конце дороги, в устье последней реки, была так называемая «труба» — место, где постоянно дует ветер, нет снега и нарты едут по черной, вмерзшей в землю гальке.
Мы нашли несколько выброшенных морем ящиков и разожгли хороший костер. Было тихо. Непомерной величины солнце пряталось за лед на севере, на западе торчали запрокинутые обрывы мыса Гильдер, а на восток туманной полосой уходил равнинный берег Тундры Академии, куда нам надо было отправляться завтра.
За два солнечных дня мы добрались до мыса Флоренс — самой северной точки острова. Нам оставалось девяносто километров: пересечь остров точно по меридиану. Мы немного посовещались, сидя на снегу под неуютной треногой тригонометрической вышки. Было ясно, что собаки не выдержат такого перегона в один день.
В горах островного хребта было безветренно, но изрядно морозно, и мы перенесли самую «трясучую» ночевку за всю дорогу.
Из-за холода мы начали этот день часов в пять утра, но настроение все-таки было отличным. Запас корма для собак оказался рассчитанным точно, впереди всего шестьдесят километров, аппаратура не подвела. К середине дня солнце стало греть совсем сильно. Уставшие собаки с трудом тянули на подъем. Мы помогали им тянуть нарты по отмякшему снегу. Все-таки на последнем подъеме собаки выкинули «флаг бедствия»: как по команде легли на спину и подняли лапы кверху. Ульвелькот ходил около них и вполголоса уговаривал, а Куно со вздохом вытащил из нарты «кукенчик» — короткий каюрский кнут.
Вечером мы увидели с перевала огоньки поселка. Наверное, собаки тоже их увидели, потому что они рванули вниз с сумасшедшим азартом. Нам и на этот раз повезло. Ни на той, ни на другой нарте не сломался остол, нарты не перевернулись, и, хотя мы с Сергеем, презрев все инструкции, отчаянно тормозили пятками, ни тот, ни другой не наткнулся ногой на камень под снегом.
Был вечер окончания дороги, и только поздний час помешал нам отметить его чуть поторжественнее. Можно было бы сказать тост словами известного путешественника Кнута Расмуссена: «Я счастлив, что родился в то время, когда санные экспедиции на собаках еще не отжили свой век».
Мы и в самом деле были счастливы тем счастьем, какое дает неплохо сделанная, новая для тебя работа, и еще оттого, что впереди нам немало предстоит испытать этот старый, как Север, дорожный способ. Может быть, лет через пятьсот, в ультракосмические времена, вот так же будет радоваться человек, которому вдруг понадобится зачем-либо заново изучить ремесло плотника.
