Я призвана помогать тем, кто не ценит моей помощи. Отказываться нет сил. Словно на дозе, я ищу все новых искалеченных чужаков, которые так сильно во мне нуждаются. А потом я помогаю им, а они уходят, не сказав ни слова. Даже не притворившись, что я дала им второй шанс, дала им возможность задышать заново.
Люди — черные, пустые точки на огромной карте. Они сталкиваются, отталкиваются, старательно делают вид, что мир был создан именно для них. Воздух, чтобы они дышали, земля, чтобы по ней ходили. Люди не думают, что и без их присутствия воздух оставался бы воздухом, как и земля землей. Люди много о себе возомнили. А я должна их спасать.
Почему?
Не хочу. Они не заслуживают.
Иногда я чиню вину, пусть и не хочу этого делать. Я считаю, вина самое правильное чувство, которое было даровано человеку. Совесть редкое явление, но самое действенное. Люди с совестью живут не зря, они сожалеют о том, что сделали и о том, что упустили.
Ненавижу людей. Их желание быть лучше, сильнее, злее, опаснее. Они идут друг по другу, как по лестнице, а потом рыдают, словно не подозревали, как больно валиться вниз.
Я понимаю людей. Понимаю их чувства и мотивы, и, знаете, лучше бы их потаенные желания так и оставались для всех загадкой, потому что зачастую за тем или иным плохим поступком не стоит никакой высшей цели. Люди причиняют друг другу боль со злости, из зависти. Они просто делают. И все. В этом нет смысла, но иначе они не умеют. Лучше бы я не понимала и не знала отгадку. Лучше бы я оставалась в неведении и наивно полагала, что у каждого слова есть причина. Но нет. Причин не существует, как и хороших людей.
Мы сидим за круглым, маленьким столом. Не смотрю на маму, просто разглядываю еду в тарелке, понимая, что не хочу к ней притрагиваться. Я все чаще думаю о том, что я и дышать не хочу. Умереть — это выбор? Или безысходность. Или же безысходность — тоже выбор? Сглатываю ком в горле и хмурюсь, размяв пальцы под столом.
— Дел, еда остывает.
— Я н-не хочу, — запинаюсь и нервно подергиваю плечами, — н-не голодная.
— Сама не понимаешь, что говоришь. Не капризничай, ладно? — Мама улыбается. Она постоянно мне улыбается. Отпивает воды и глядит на меня заботливым взглядом, словно просит прощения. Ее родословная оставила отпечаток на наших жизнях. Ее бабушка была ведьмой. Из-за ее родных мы стали такими. Но я никогда не винила мать. Мама то, что не дает мне утонуть.
Она единственный светлый человек на моем пути, и я никогда не хотела ее исцелить, потому что всегда знала, что она сильная и не нуждается в помощи. — Была в магазине?
— Что?
— Ты была в магазине, выходила из дома.
— Да, — киваю и облокачиваюсь локтями о стол, — хотела к-купить ч-чай.
Чертов чай. Всего лишь магазин, всего лишь в нескольких сотнях метров от дома! И я вернулась с твердым намерением захлебнуться на дне старой ванны. Мама понимающе и серьезно кивает, как только она умеет, а я прохожусь пальцами по волосам. Они еще не до конца высохли. Мокрыми полосами спадают на плечи, а за ними тянутся тонкие струйки.
— Мы же договорились, что ты будешь меня предупреждать, помнишь, Дел?
— М-мам, ты и т-так все знаешь.
— А если бы не знала?
— Ты в-в-всегда…, — как же трудно, я едва шепчу, — все з-знаешь.
Договариваю и неуклюже покачиваю головой. Язык взывает от неприятной боли, и, зажмурившись, стискиваю пальцы и нервно топаю по покрытию ногами. Едва слышно. Но мне надоело бороться. Моя последняя попытка отдохнуть от мира под водой закончилась плохо. Я отключилась, а пришла в себя уже в больнице с багажом физических проблем, о которых обычно не думают, когда пытаются покончить с собой. Никто ведь не надеется, что он выживет. Верно?
Хотя я толком и не планировала умирать. Хотела сбежать, да. Но я никак не ожидала, что едва не переступлю черту. Да еще и вернусь искалеченной.
Доктора сказали, что я повредила какой-то канал в каком-то отделе мозга. Они очень много тогда говорили, но я не могла слушать, потому что больница — не лучшее место для человека, который впитывает в себя боль и чувства окружающих. Поэтому столкнуться с последствиями мне пришлось уже дома, когда я не смогла нормально позвать маму. Когда я прощалась с отцом — он работает на судне — а голос осип, и вместо нормальных звуков, я хрипела, как старая пластинка.
— Сегодня было столько клиентов, — пропевает мама, поправляя густые волосы, — ты и представить себе не можешь. Я еле успевала! Хорошо, что Айрис согласилась помочь.
Я киваю. После того, как мой голос превратился в скрежет, я стала меньше говорить, но больше жестикулировать, округлять глаза, щурить глаза, и все в этом духе. Общение на уровне инстинктов и интуиции. Вряд ли меня кто-то поймет кроме мамы.
Вскидываю брови, а она пропевает:
— Да, Айрис согласилась помочь, потому что я пообещала ей надбавку. Но, знаешь, у этой девушки действительно есть талант. Она составляет невероятные букеты, дорогая.
— Н-не сомнев-ваюсь.
— Тебе бы понравилось.
Пожимаю плечами, а мама вздыхает. На ней длинное, бесформенное платье, которое она, возможно, носила еще в эпоху хиппи. Или кто там строил иллюзии насчет счастья? Я почему-то думаю, что она выглядит как никогда красивой, молодой и свежей, пусть давно уже не отдыхала и не снимала с плеч груз ответственности.
Я опускаю руку и неожиданно слышу возглас:
— Осторожно!
Я задеваю локтем тарелку. Она стремительно валится вниз, врезается в пол с диким треском, и десятки осколков разлетаются по кухне, одновременно с распластавшимися по полу зелеными горошинами. Я виновато морщусь.
— П-прост-ти, — порывисто поднимаюсь, — н-не хотела. Я н-не…
— Дел, все в порядке.
Нет. Я падаю на колени и начинаю нервно собирать осколки, царапая о них пальцы, а мама протяжно выдыхает и присаживается рядом, водрузив на мои плечи теплые руки.
— Все хорошо.
— Н-нет. Нет… — Стискиваю зубы и считаю: раз, два, три, четыре. Сколько горошин? Пять, шесть, семь, восемь. А сколько осколков? Их меньше. Но они опаснее. Они режут и причиняют боль. Они, как моя жизнь: прозрачные и безобразные. — Н-неуклюж-жая.
— Я сама уберу, дорогая.
— Я сама х-хочу, я р-разб-била! — Разъяренно сгребаю все в кучу, а мама просто сидит со мной рядом и молчит. Она смотрит. Наблюдает. И в груди у нее взвывает, словно один из осколков пронзает сердце. Она отворачивается, потому что знает, что я это почувствую, и виновато поджимает губы. Ей меня жаль. А я растерянно застываю. По пальцам робко и бесшумно скатываются тоненькие, красные полоски. Наверно, я пугаю маму. — П-прости.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
