назвать день, когда вдруг обнаружил среди фигур пропажу офицера — несомненно, это он, отбив у неприятеля коня, унес прочь на крупе и его, и черную королеву, — она позвонила вечером и сообщила, что выходит замуж. Их общий знакомый оказался всего-навсего курсантом третьего курса военной академии. Я хорошо представлял себе этого парня — в конце концов, я им командовал, и мне ничего не запомнилось в нем выдающегося, кроме этих его могучих косых прыжков, вносящих суматоху в стан черных, я даже не могу сказать, сможет ли он когда-нибудь в партии с тобой командовать своими фигурами, хотя бы так же бездарно, как ими командовал я. Ведь я, кажется, был не худшим твоим учеником — чего стоят одни только эти желтые клетки. Клетки, о существовании которых, кажется, ты и сама лишь смутно догадывалась. Помнишь, что ты сказала мне в тот день, когда впервые очутилась в моей квартире, тебе все было любопытно, и ты, конечно, не смогла пройти мимо постели просто так. Помню, тебя восхитил плед, и ты заволновалась вдвойне, стоило тебе обнаружить под ним эту настоящую шахматную простыню. Я сказал тебе, что теперь даже ночью я могу не расставаться со своей любимой игрой. “Ну и как, это помогает тебе ее совершенствовать?” Ответил я не раньше чем через полчаса. Я расправил под тобой смятую простыню — это поле должно быть в полном порядке, потому что наша партия только начиналась, — и сказал тебе: “Как видишь”. Твоя ослепительная юбка свешивалась со спинки стула до самого пола, и казалось, сейчас упадет — она так и висит все время перед моими глазами, даже сейчас, если я забываюсь, кажется, что стул охвачен этим желтым пламенем и так непросто его потушить. “Я не думала, что сдамся так быстро, — сказала ты, — но, думаю, шахматная доска должна быть чуть-чуть жестче. Насколько я понимаю в шахматах”. Надевай свою юбку, слышишь, не то она испепелит этот стул — единственное, что теперь у меня осталось. Стул и шахматная доска — такое впечатление, что эту партию я сыграл против самого себя. “Вообще-то, мой милый, ты должен был бы выигрывать у меня всегда”. — “Почему?” — “Потому что у тебя в запасе всегда есть одна запасная фигура! — Ты повела глазами вниз. — Семнадцатая по счету, — уточнила ты, — и самая главная”. Все верно, фигура, которой никогда не могло быть у тебя. Вряд ли такое могло прийти в голову такому простому, как я, игроку. По этим делам — там, где начинались шахматные поля, — ты всегда была куда смышленей меня. “Кроме того, — усмехнулась ты, — у тебя есть такая чудная шахматная доска, на которой ты сможешь задействовать, пожалуй, и все семнадцать”.
Ты встала со стула, взметнулась твоя желтая юбка — но только теперь, через много лет, я кивком сдаю эту партию. Помнится, ты сказала, что волосы игроков седеют быстрее, чем гривы послушных их лошадей. Я киваю — ничего не смыслящий в этой игре мог бы сказать, что я киваю в пустоту, — встаю со стула, что всегда стоял напротив твоего, пусть не так резко, как это умела делать ты, и жду того момента, когда наши команды, проследив за нами, вдруг разом сломают строй, разбредутся, вышагивая по клеткам, по доске, кто куда, — я даже могу сказать, кто из них первым нарушит это лаковое перемирие шеренг. Черная лаковая пешка, одна из тех, которой любила ты начинать. Нетерпеливая пешка, стоящая прямо перед твоей гордой королевой — с такой невообразимо длинной монаршей шеей, что чудилось — вот-вот она схватит простуду и заговорит твоим смешным насморочным голосом африканки, не привыкшей к местным морозам. Возможно, оттого ты и любила так эту игру, что шахматная доска напоминала тебе шотландский клетчатый плед, которым ты так уютно кутала ноги. Я даже могу хорошо представить, как под веселым натиском тепла отступал под ним, цепляясь за клетки, холод, в этой непростой игре — за право обладать твоими коленями. Ты откидывалась передо мной в кресле, я дурашливо изображал на отдалении твой камин, твои ноги обхватывал дробящийся на клетки шотландский огонь — ни у одного шахматиста не хватило бы сил устоять перед твоими ночными коленями. Ты чутко склоняла голову — так дети прислушиваются к дальним шагам в коридоре, — а затем и твоя королева роняла свою маленькую головку ко мне на плечо, стремительное движение фигур на доске накрывала тьма, а утром, не слишком рано, ты уходила, вялая, кроткая, не забыв напоследок взглянуть с улицы на мое окно. Все, пора смешивать фигуры. Мне совсем не грустно, я хорошо помню, как ты меня учила: главное в нашей игре — помнить, что конец партии означает лишь начало другой, а любое поражение тоже шаг к победе. Помнишь, как это было у нас? “Сейчас будет мат”, — говорила ты, а я с готовностью отвечал всегда одно и то же: “Посмотрим!”
