Аппарат в руках Беглли не подчинялся никаким законам перспективы — ни божеским, ни человеческим. Я видел фотографию его дядюшки, снятого рядом с ветряной мельницей, и пусть любое беспристрастное лицо решит, кто из них больше — дядя или мельница.
Однажды он вызвал целый скандал в нашем приходе, демонстрируя карточку всем известной и уважаемой незамужней особы, держащей на коленях молодого человека. Черты лица этого джентльмена были расплывчаты и костюм казался до смешного детским, — между тем, если бы он встал, рост его был бы не меньше шести футов и четырех дюймов. Одной рукой он обнимал ее за шею, а она держала его за другую руку и фальшиво улыбалась.
Имея некоторое представление о фотографической машине Беглли, я охотно поверил объяснению этой дамы, утверждавшей, что мужчина на ее коленях — это ее одиннадцатилетний племянник, но люди недоброжелательные смеялись над ее попытками оправдаться, а то, что получилось на снимке, говорило против нее.
Все это происходило на заре всеобщего увлечения фотографией, когда малоопытным людям даже нравилось по дешевке запечатлеть свои черты. И вот почти все, жившие на три мили в окружности, раньше или позже сидели, стояли, облокачивались или лежали перед Беглли. В результате ни в одном приходе люди не отличались таким смирением, как в нашем. Взглянув на свою фотографию, снятую Беглли, никто уж не мог грешить тщеславием. Каждому портрет открывал глаза на его недостатки.
Спустя некоторое время какой-то злонамеренный человек изобрел кодак, и Беглли стал появляться всюду притороченным к предмету, напоминающему миссионерский ящик сверхкрупного калибра. На ящике была надпись, смысл которой сводился к тому, что стоит Беглли нажать на спуск, как человек, очутившийся перед объективом, будет сфотографирован в совершенно непристойном виде.
Для всех знакомых Беглли жизнь стала сплошным испытанием, все ежеминутно боялись, что он застигнет их в нежелательном виде. Он увековечил с помощью моментальной фотографии своего отца, когда тот отчитывал садовника, и младшую сестру в тот момент, когда она прощалась с дружком у садовой калитки. Для него не было ничего святого. Он щелкнул спуском кодака, стоя позади процессии во время похорон своей тетки, и запечатлел, как один из ближайших родственников покойной, закрываясь шляпой, шептал на ухо брату веселый анекдот.
Общественное негодование уже достигло предела, как вдруг в нашей местности появилось новое лицо — молодой человек по имени Хэй, подыскивавший спутников для летней экскурсии в Турцию. Все с восторгом подхватили эту идею и рекомендовали ему взять с собой Беглли. Мы возлагали большую надежду на эту поездку, мечтали, что Беглли нажмет на спуск своего кодака около гарема или за спиной какой-нибудь султанши и найдется башибузук или янычар, который навсегда освободит нас от него.
Наши надежды, однако, оправдались только частично. Я говорю «частично», потому что Беглли вернулся целым и невредимым, но полностью излеченным от своей фотографической мании. Он рассказывал, что не встретил за границей ни одного говорящего по-английски существа, будь то мужчина, женщина или ребенок, которое не таскало бы с собой аппарат, и вскоре один вид черного сукна или звук щелканья кодака стал доводить его до бешенства.
Он рассказывал, что на вершине горы Татра в Карпатах английские и американские фотолюбители, желающие снять «величественную панораму», выстраиваются с аппаратом под мышкой, под надзором венгерской полиции, в длиннейшую очередь по двое в ряд и каждому приходится ждать своей очереди чуть не три с половиной часа.
Он также рассказывал, что константинопольские нищие носят на шее щиты с обозначением цен, установленных ими для фотолюбителей. Он привез с собой образец такого прейскуранта:
Один снимок, спереди или сзади — 2 франка
" .... " .... с выражением на лице — 3 "
" .... " .... в оригинальной позе — 4 "
" .... " .... во время молитвы — 5 франков
" .... " .... во время драки — 10 "
По его словам, когда нищий был особенно безобразен или отличался физическим увечьем, он требовал по двадцать франков за сеанс, и ему охотно платили эту сумму.
Итак, Беглли забросил фотографию и пристрастился к гольфу. Он показывал несведущим людям, как, вырыв ямку в одном месте и положив пару кирпичных обломков в другом, можно превратить любую теннисную лужайку в площадку для гольфа, и сам все это для них проделывал. Он убеждал пожилых леди и джентльменов, что гольф — самый безобидный вид спорта, водил их за собой часами по мокрым вересковым пустошам и доставлял домой смертельно уставшими, простуженными и полными мстительных планов.
В последний раз я видел его в Швейцарии несколько месяцев тому назад. Он, казалось, совершенно охладел к гольфу, зато много говорил о висте. Мы случайно встретились в Гриндельвальде и условились на следующее утро вместе взбираться на Фаульгорн. На полдороге мы сделали привал, и я немного погулял один, любуясь горным пейзажем. Вернувшись, я застал его с «Кавендишем» в руке и колодой карт, разложенных на траве. Он решал какую-то карточную задачу.
1897
Примечания
1
мать (лат.)
