История кочевых народов Средней Азии представляет еще один пример политического объединения народов после сословной борьбы — образование монгольской империи Чингисхана. Только в этом случае образование государства было последствием победы аристократии, и Чингисхан говорил не о своих трудах на благо народных масс, как тюркский хан VIII века, а о своих заслугах перед своими приверженцами из аристократии, которым он доставил обеспеченное положение на родине и богатую добычу во время походов. И в этом случае известие о сословной борьбе сохранилось только в эпическом сказании самих монголов[7], ни один из многочисленных китайских, мусульманских, армянских и европейских источников, говорящих об образовании Монгольской империи, об этом не упоминает, как ни в китайских, ни в других источниках не говорится о сословной борьбе среди тюрок. Если бы до нас дошло больше рассказов кочевников о себе, то, вероятно, случаев, когда в истории образования кочевого государства имела значение сословная борьба, оказалось бы больше.
Надписи дают довольно много сведений об устройстве тюркского государства, о названиях должностей и т. п. Может быть, не все эти названия правильно прочитаны, но ясно, что многие из них не тюркского происхождения. Титул шад, как назывались члены ханской династии, стоявшие во главе отдельных тюркских племен, по всей вероятности, иранский, одного происхождения с персидским шах; некоторые другие титулы обращают на себя внимание монгольским окончанием множественного числа на -т. Профессор Пельо[8] в лекции, прочитанной осенью 1925 года в Ленинграде, высказал мнение, что эти титулы заимствованы тюрками у их предшественников — аваров, жужаней{4} китайских источников, которых он считает монголами. Аварам тюрки, по мнению Пельо, были обязаны всем своим государственным устройством. Этот вопрос находится в связи с более общим вопросом об отношении тюрок, с одной стороны, к культурным народам Запада, с другой — к выступавшим до них кочевым народам Средней Азии.
До последнего времени существовало мнение, будто мир дальневосточной культуры почти не подвергался западному влиянию, что Монголия и жившие в ней народы подвергались только влиянию китайской культуры. Еще Э. Блоше[9] в своем введении к истории монголов Рашид ад-дина[10], вышедшем в 1910 году, находил возможным утверждать, что в орхонских надписях все не чисто тюркское объясняется китайским влиянием и что даже монголы впервые ознакомились с мусульманской культурой во время своих походов на мусульманские страны, тогда как китайская культура была известна им с самого начала. Наиболее веский довод против этого мнения — существование как у тюрок в VIII веке, так и у монголов в XIII веке алфавитов перед неазиатского происхождения.
Орхонские надписи написаны тем же алфавитом, как известные еще в XVIII веке надписи на Верхнем Енисее, причем уже тогда было обращено внимание на сходство некоторых букв с европейскими алфавитами. В общем енисейские надписи по форме букв должны быть признаны несколько более ранними, чем орхонские, и могут быть отнесены к VII веку; более точно установить их дату нельзя. Замечательно, что ни одна из этих надписей не датирована хотя бы по употреблявшемуся и орхонскими тюрками двенадцатилетнему животному циклу; между тем на Верхнем Енисее, по китайским и мусульманским известиям, тогда жили киргизы, которым поэтому приходится приписать енисейские надписи, хотя китайцы именно о киргизах говорят, что ими употреблялся животный цикл, так что некоторые ученые даже полагали, что этот цикл был изобретен киргизами.
Самое подробное исследование о происхождении енисейских и орхонских письмен принадлежит финскому ученому Доннеру[11], который находил больше всего сходства между этими письменами и письменами аршакидских монет (династия Аршакидов, как известно, правила в Иране с III века до н.э. до III века н.э.). С тех пор экспедициями, работавшими в Китайском Туркестане и в пограничных с ним местностях собственно Китая, были найдены документы на восточноиранском языке, который обыкновенно называют согдийским (Согд — название местности по реке Зеравшан, где находятся города Самарканд и Бухара); эти документы относятся к I веку н.э.[12] Более всего занимавшийся памятниками согдийского языка иранист Готьо[13] считал возможным производить енисейско-орхонский алфавит от согдийского, но доказывал, что енисейско-орхонские буквы должны восходить к более древней форме согдийского алфавита, чем та, которая сохранилась в древнейших согдийских документах, то есть в документах I века; между тем открытые до сих пор тюркские надписи относятся к эпохе не ранее VII века. Едва ли поэтому удастся научно установить происхождение древнейшего тюркского алфавита и процесс его постепенного видоизменения, пока не будут найдены какие-нибудь тюркские надписи, которые бы стояли ближе по времени к своему согдийскому образцу.
Тюрки, по-видимому, не только заимствовали готовый алфавит, но прибавили к нему некоторые новые знаки. Сверх того, алфавит был приспособлен тюрками к фонетическим особенностям своего языка, особенно к закону звуковой гармонии; вследствие этого самый старый из тюркских алфавитов в то же время должен быть признан самым совершенным из алфавитов, когда-либо употреблявшихся тюрками. Можно думать, что этим алфавитом писали много и помимо надписей; в надписях, составленных от имени хана одним из членов ханского рода, орфография старого выдержана, более строго, чем в надписи, принадлежащей тюркскому государственному деятелю Тоньюкуку[14], сподвижнику и министру трех ханов. Слог и выражения надписей заставляют полагать, что состояние культуры народа было не так низко, как можно было бы ожидать по обстановке кочевой жизни. Хан даже приглашает весь народ читать оставленные им надписи, чтобы вспоминать как о своих успехах, так и о неудачах, вызванных его преступлениями против своих ханов; едва ли можно думать, что грамотность была так распространена, но все-таки эти слова свидетельствуют о более широком понимании задач правителя, чем можно было бы думать по словам Шаванна, что хан выразил в надписях только свою «мечту о зверской славе».
Для понимания психологии народа было бы важно знать его религиозные верования. Надписи не говорят об этом почти ничего. Говорится о культе неба и земли, причем иногда употребляется выражение «тюркское небо» и «тюркская земля и вода». Одно и то же слово обозначает небо в материальном смысле и небо как божество. Из тех мест, где говорится о земле и воде, тоже можно вывести заключение, что имеется в виду земля и вода как единое божество, а не как собрание духов земли. Из отдельных божеств упоминается только Умай, дух — покровитель младенцев, с которым хан сравнивает свою мать. Почитание Умай сохранилось и в новейшее время у последних тюркских шаманистов в Алтае. Несомненно, что тюрки были шаманистами, хотя тюркское слово для обозначения шамана — ком — нигде не встречается.
В надписях нет и следа того распространения культурных религий, о котором мы имеем некоторые сведения в китайских источниках; по словам китайцев, хан даже хотел построить у себя буддийский храм, но его советник Тоньюкук отговорил его и сказал, что учение Будды может вредно отразиться на военных качествах тюрок. Еще меньше мы знаем о религиозной пропаганде с запада. Распространение иранского алфавита, как в древности распространение финикийского, первоначально вызывалось только торговыми сношениями и не было связано с религиозной пропагандой. Национальная религия Ирана, зороастризм, не была связана с международным миссионерством. После похода Александра Македонского восточноиранские области были надолго оторваны от западных и подчинились влиянию согдийской культуры и буддизма. Буддийские миссионеры иногда пользовались среди иранцев и тюрок индийскими алфавитами; благодаря европейским археологическим экспедициям в Туркестан мы имеем тюркские буддийские тексты, написанные индийскими буквами, но скоро буддистами был усвоен согдийский национальный алфавит, нашедший себе потом применение, как мы увидим, и среди тюрок{5}. Свои алфавиты привезли с собой и представители двух западных религий, распространявшихся в Средней Азии начиная, вероятно, с III века н.э., — манихейства и христианства. Манихейство возникло после христианства и представляет попытку соединения зороастрийских идей с христианскими и буддийскими, но пропаганда манихейства в Средней Азии началась, по-видимому, раньше, чем пропаганда христианства. В это время уже начинает устанавливаться связь между религией и алфавитом; у манихеев был свой алфавит, у христиан свой, известный под названием «сирийский», причем впоследствии у каждого из восточнохристианских исповеданий была своя разновидность общего сирийского алфавита. Обращенные в манихейство и христианство иранцы и тюрки долго употребляли манихейские и сирийские буквы, но вместе с тем встречаются манихейские и христианские тексты, написанные национально-согдийским алфавитом; иногда мы имеем текст одного и того же манихейского тюркского сочинения в двух списках, из которых один написан манихейскими буквами, другой — национально-согдийскими.
