- Опасаюсь, что мадемуазель Беко придется покинуть наш кров, монсиньор, - прошептала мать-настоятельница чуть живым голосом, явно не находя нужных слов. Но, отважившись перебить герцога, все же добавила:
- Интерес, который монсиньор с первого дня проявил к таланту мадемуазель Беко, обязал нас считать её вашей подопечной...
- Можете считать её таковой всегда!
- Но она совершила непростительный проступок, Монсиньор!
- Непростительный? В самом деле?
- Обесчестила наш монастырь!
- Так это её крик я только что слышал?
- Она заперлась в своей комнате и угрожает нам через дверь, мы ожидаем плотника, чтобы снять её с петель! Ах, монсиньор, никогда в жизни я не переживала ничего подобного, - добавила несчастная, заламывая руки.
- Никаких плотников, мадам, - герцог ускорил шаг, - я с ней поговорю! - Но тут же остановился. - Только не говорите мне, что она оскорбила имя Господне!
- Она согрешила против морали! - огорченно выкрикнула настоятельница.
- "Фи! Только-то и всего, - подумал герцог. Против морали! С такой грудью - надо было думать!"
- И как именно?
Теперь от нетерпения узнать, но услышать из собственных жанниных уст, он оставил достопочтенную настоятельницу, где стояла, вихрем взлетев по лестнице. Конечно жаль, что аморальный поступок совершен без него, но все равно, то, что случилось - к лучшему! С первого дня, как он её увидел, думал, что этот розовой ангелочек, цветок невинности с васильковыми глазами на самом деле та ещё штучка! Поскольку же у герцога не было ни права, ни оснований, ни возможности в этом убедиться, ему пришлось смириться и противостоять соблазну, как честному человеку, что теперь напрочь теряло смысл, хотя пока он и имел ввиду только услышать, как можно согрешить в пятнадцать лет, ожидая от рассказа немало пикантных подробностей.
* * *
Быть герцогом, тем более герцогом Орлеанским - значит быть ровней всем государям на свете.
Достаточно было герцогу назвать свое имя, как двери комнаты мадемуазель Жанны Беко тут же распахнулись. Мать-настоятельница, которая рванулась было вперед, повинуясь повелительному жесту герцога осталась на месте, по-прежнему ломая руки, теперь опасаясь, что "бунтовщица" оскорбит своими речами герцога, чье честолюбие отлично знала.
Но герцог за собой закрыл двери. Его общественное положение требовало определенного респекта, и Луи так и собирался действовать - по крайней мере в начале. Тем более что знал, - мать-настоятельница тут же прилипнет ухом к дверям.
Представьте теперь мужчину, который готов очутиться лицом к лицу с взбешенной женщиной, с нервами, натянутыми как тетива, сжимающей кулачки и багровой от ярости - и который видит девушку, которая совсем напротив, встречает его самой очаровательной улыбкой (хотя и крайне печальной) и с донельзя несчастным видом вновь прилегла на свое скромное ложе, свернувшись там в клубочек, словно против неё ополчился весь мир и теперь она ждет хоть капельки симпатии, хотя уже и не надеется, - вот о чем говорили её синие, чуть орошенные влагой глаза. И, кроме того, мужчина этот никогда не видел Жанну Беко иначе как в роли Эсфири, одетую в длинный белый балахон, в одухотворенной позе. Но как выглядит её одежда теперь? Она в монашеском платье. Волосы убраны под повязку из грубого полотна, на голове черный чепец, на теле - простая туника из белого полотна без всяких украшений. А на божественных ножках - монсиньор, который ножки обожает, уже давно приметил дивную форму её пальчиков - на этих божественных ножках - простые туфли желтой кожи! Все это выглядело так строго, грустно, сурово и бедно что черт знает каким дьявольским образом (нет, монсиньор уверен, без дьявола здесь не обошлось) делает мадемуазель Беко в глазах монсиньора ещё привлекательнее. И что-то глубоко в его душе приводит к тому, что внешность и одежда вздымают донельзя его интерес к этим миниатюрным ножкам. А все вместе взятое - к тому, что все последующее уже не протекало в подобающей моменту форме. Герцог сел на единственный стул, придвинув его к постели, и если достопочтенная настоятельница, которая действительно прилипла ухом к двери, ничего не слышала, то потому, что и в самом деле никто ничего не говорил. Герцог смотрел на Жанну, Жанна - на герцога. К тому же настоятельница ничего и не видела, поскольку монсиньор закрыл замочную скважину, повесив на ручку двери свою треуголку. Герцог, не нарушая молчания, дождался, пока из коридора не донеслись удалявшиеся шаги утратившей терпение матери-настоятельницы.
- Ну-те, милочка моя, - тихонько сказал герцог, - мне кажется, эти глазки взирают на меня довольно беззастенчиво. Но я-то здесь затем, чтобы как следует вас отшлепать!
Маленькая красотка при первых его словах прикрыла веки с такой покорностью, которая была вершиной кокетства.
- Нет-нет, откройте глазки, - сказал он, - я вовсе не хочу, чтобы вы скрывали свои мысли!
- Как вам будет удобно, монсиньор, - и малышка Жанна добавила с двусмысленной усмешкой: - Только желаете вы, чтоб я была послушна или откровенна?
- Я прежде всего хочу видеть ваши глаза, - ответил тот с чисто версальской галантностью. Таких необычных глаз он ещё никогда не видел. Васильково-синие, сверкающие как эмаль по золоту. Их иногда прикрывали длинные густые ресницы, но только на секунду и словно для того, чтобы потом можно было лучше оценить их прелесть. Монсиньор даже помолчал, чтобы в мельчайших подробностях насладиться этим прелестным лицом - ведь до сих пор на людях ему мешали это сделать правила приличия. Нос был идеальной формы, губы яркие и пухлые, кожа чистая, с легким янтарным оттенком, - и монсиньор чувствовал, как сам от багровеет с каждой минутой.
Жанна Беко неторопливо, но ловко встала, причем спустила ножки с кровати так, что коленом коснулась колена герцога, который даже вздрогнул. Потом глубоко вздохнул, словно хотев начать серьезную речь, в самом деле для того, чтоб взять себя в руки - и первой заговорила она.
- Так вы меня накажете, монсиньор? - спросила она тем же музыкальным чарующим голосом, каким говорила в роди Эсфири и который заставил герцога полюбить Расина.
- Конечно! - ответил тот поневоле с суровой миной. - Но, разумеется, не раньше чем узнаю, в чем вас обвиняют! И если то, что было мне сказано, правда, мой гнев будет ужасен!
Но герцог тут же растерялся, видя, что Жанна продолжает улыбаться, наивно и весьма волнующе.
- Монсиньор слишком добр и слишком любезен, чтобы разгневаться всерьез! - спокойно заявила она и он ошеломленно заметил, что ласково ему подмигнула.
- Посмотрим! - буркнул он, с трудом преодолев желание рассмеяться, чтоб не утратить собственного достоинства. - Знаете, мадемуазель Беко, ведь я не только покровитель воспитанниц монастыря Святейшего сердца...
- Но и кузен Его Величества Людовика ХV!
- Не только, мадемуазель, не только! Я был генералом армии и участвовал в осаде Меца, Ипра, Фрайбурга и других городов. Командовал в битве при Фонтенуа! Но вас тогда ещё на свете не было... Зато вы уже были здесь, когда я в прошлом году во главе своих гренадеров и драгун взял Винкельсен! Так что решайте, могу ли я быть грозен!
- О, монсиньор! - воскликнула она, внезапно уважительно поцеловав его руку. - Думаете я не знаю, какой вы герой? Ведь именно поэтому я вас люблю и вовсе не боюсь!
- Ну, ну, - протянул герцог польщенно и растерянно, пока тем временем тепло рук Жанны не прервало ход его мыслей.
- На чем мы остановились? - довольно глупо спросил он.
- Вы мне рассказывали о себе, - шепнула Жанна с восхищенной миной.
- Но я совсем не для этого здесь, - воскликнул он и вдруг вскочил, притом повысив голос, поскольку показалось, что в коридоре слышны шаги. Ну, мадемуазель бунтовщица, вы кажется пренебрегли своей честью! Рассказывайте, как! И не лгите!
Приблизившись к дверям он распахнул их, - там никого, и коридор был пуст.
- Рассказывайте как! - он повторил на этот раз другим тоном, закрыв двери. И теперь уже сам, снова сев в кресло, взял руки мадемуазель Беко в свои. Поскольку Жанна все молчала, вдруг с напором спросил:
- Правда, что вы меня любите?
- Правда, монсиньор.
- Я уже стар, мне скоро сорок, я вам в отцы гожусь! - он говорил понизив голос, меланхолическим тоном, словно констатируя факт. И хотя было ему всего тридцать пять, хотелось выглядеть зрелым мужчиной, что так импонирует дебютанткам. И он не ошибался, ибо Жанна тут же с чувством заявила:
- Мне в отцы! Хвала Богу, но небо не хотело, чтобы вы им стали! Будь так, я умерла бы от вины то, что я питаю к вам!
- "Чертовка, - восторженно подумал он, - она меня таки достанет!"
И вновь серьезным тоном спросил:
- И что дальше?
- Что дальше?
- Что с вашей честью? Вы её утратили?
Жанна выпрямилась, сведя густые брови, и заявила:
- Еще нет!
И тут же рассмеялась.
- Я всего лишь сегодня утром хотела убежать, но мне помешали!
