Одной из тамошних достопримечательностей является то, что воздух на болотах безвреден, как и в Александрии Египетской, где летом озеро теряет свои вредные свойства из-за разлива реки и высыхания болот. Но и свойства виноградной лозы вызывают удивление. Ведь лоза произрастает на болотах и от этого быстро и обильно плодоносит, но зато погибает за 4 или 5 лет… По преданию, Равенна основана фессалийцами. Но так как они не могли вынести притеснений тирренцев, то им пришлось добровольно принять некоторое количество омбриков, которые еще и теперь владеют городом; сами же фессалийцы вернулись на родину». О фессалийцах как основателях Равенны пишет и историк Зосим (ок. 460 – ок. 520 гг. н.э.): «Равенна – столица Фламинии, древний город – колония фессалийцев, прежде называлась Рене, от воды, которая омывала все вокруг нее. Олимпиодор Фиванский ложно утверждает, что название происходит от имени Рема, брата Ромула, который якобы был основателем города. Как я думаю, мы должны доверять Квадрату, который выяснял этот аспект истории города в своей «Истории императора Марка».
Итак, оставляя под вопросом реальность «исконного» (по Страбону и Зосиму) греческого населения Равенны (хотя присутствие минойцев и микенцев на Апеннинах несомненно), видим, что на рубеже эр, когда творил Страбон, город не представлял собой ничего совсем уж примечательного – разве что только он походил тогда на Венецию (ныне большая часть равеннских каналов – городские улицы), был римским форпостом для контроля пути на Аримин и далее на сам Рим, да вино, по древнему присловью, было там дешевле воды (из-за обильной, но недолговечной лозы, упомянутой Страбоном): это позднее осмеял в одной из своих сатир Марциал (ок. 40 – ок. 104 гг.): «Ловкий надул меня плут-трактирщик намедни в Равенне: // Мне, не разбавив водой, чистого продал вина». Как могла выглядеть Равенна в далекие века ее основания, предшествовавшие относительной урбанизации III в. до н.э., показывают лишь реконструкции современных ученых, представляющих ее собранием больших деревянных домов на сваях посреди воды, по которой снуют утлые лодчонки ее первых обитателей. Кто же являлся этими обитателями варварского городка на болоте?
Касательно этнического состава равеннского населения Страбон, упомянув (см. выше) греков и омбриков (умбрийцев), свидетельствует, говоря об Аримине (Ариминуме, совр. Римини): «Последний является колонией омбров, так же как и Равенна, хотя оба города приняли римских колонистов». Исходя из определенной исторической и географической близости обоих городов (расстояние меж ними Страбон оценивает в 300 стадиев (чуть более 57 км), ныне оно исчисляется по прямой в 49 км), резонно предположить, что одними из древнейших обитателей этих земель (однако ж не автохтонными!) были этруски (в 1968 г. неподалеку от Римини был найден огромный этрусский некрополь с полутора сотнями захоронений, среди которых были найдены уникальные предметы искусства из золота, янтаря, бронзы и т.п., оружие и деревянный резной трон этрусского правителя; в самой Равенне также были обнаружены некоторые предметы этрусской цивилизации – бронзовая скульптура и статуэтка воина с этрусской надписью конца VI в. до н.э., ныне хранящаяся в лейденском музее.
К этрускам мы вернемся чуть позже; однако вопрос, кого сменили эти пришельцы на итальянской земле, гораздо легче поставить, нежели дать на него ответ. Немецкий историк Вильгельм Вегнер в труде «Рим» справедливо пишет: «Ни одна страна Европы своим положением не манит так к иммиграции, как Италия. Ее протяженное туловище делит Средиземное море на западный и восточный бассейны и поэтому очень легко достижимо из всех прочих приморских стран; громадное протяжение ее берегов делает почти невозможным отражение народа, являющегося морем; а с севера иммиграция сушей также облегчается многочисленными удобными альпийскими проходами. Поэтому Италия, вероятно, задолго до исторического времени была целью народных передвижений. Древнейшим населением страны, о котором мы имеем сведения, были лигуры, которые прежде бродили в качестве рыбаков и охотников по покрытой лесом и многочисленными озерами и болотами стране от берегов названного по их имени Лигурийского моря на запад за самую Рону, может быть, до Пиренеев (баски им родственны), а на восток далеко вовнутрь равнины По, и лишь постепенно через распространение более сильных племен были ограничены береговой и горной полосой между Ниццей и Луной (Луни)».
Опираясь на более недавние по времени (сравнительно с Вегнером) труды, И.Л. Маяк в своей работе «Рим первых царей» указывает, что ученые отказали лигурам в индоевропейском происхождении и отождествили их с некоей средиземноморской расой восточноафриканского происхождения, что заставляет усомниться и в автохтонности лигуров: «Много было сделано учеными и в области исследования населения Италии каменного века. Наряду с изучением жилищ человека эпохи неолита, представленных пещерами и основаниями примитивных хижин, были изучены и скелеты их обитателей. Краниологические исследования выявили распространение по Апеннинскому полуострову и прилегающим островам, на территории современных Франции и Испании, а также Северной Африки неких долихоцефалов, которых итальянский антрополог Дж. Серджи назвал средиземноморской расой, имевшей родиной Восточную Африку. Сопоставляя этот феномен с сообщениями античной традиции, ученые сделали вывод об идентичности средиземноморцев с лигурами в указанных районах Европы… Позднее стали отходить от понимания языка лигуров как индоевропейского». Поэтому вряд ли прав С.И. Ковалев, предполагая в своей работе «Эллинизм. Рим» родство лигуров с галлами. Зато родственны лигурам были сикулы.
Далее очевидно проникновение в «будущую Италию» индоевропейских племен, прибывших из-за Альп («италиков», первая половина II тысячелетия до н.э.) и двигавшихся им «навстречу» с юга; так на Апеннинах появились племена италов, певкетов, моргетов, хонов, авзонов, умбров (населявших, по Страбону, Равенну) …Прибыли минойцы и греки-ахейцы, свидетельством чего, кроме обильной античной литературной традиции, является множество археологических свидетельств (и дело явно не только в импорте). Ю.В. Андреев в своем капитальном труде «От Евразии к Европе. Крит и Эгейский мир в эпоху бронзы и раннего железа (III – начало I тысячелетия до н.э.)» указывает, что Геродот (ок. 484 – ок. 425 гг. до н.э.) и Фукидид (ок. 460 – ок. 400 гг. до н.э.) свидетельствуют о походах флота полулегендарного критского царя Миноса на Сицилию и в Италию. Геродот действительно упоминает о войне Миноса на Сицилии, Фукидид же ограничивается утверждением, что «…Минос первым из властителей построил флот и приобрел господство над большей частью нынешнего Эллинского моря». Как отмечает И.Л. Маяк: «Уже в (19)50-е годы прозвучал отказ от бытовавшего в науке мнения о том, что предания об Эвандре и Геркулесе, т.е. о греках, пребывавших на месте возникающего Рима, обязаны своим появлением и распространением моде на греческую культуру, с которой Рим вплотную соприкоснулся в III—II вв. до н.э., и со стремлением греков связать прошлое могущественного Рима со своим прошлым. Паллотино не исключал, что первая доколониальная иммиграция греков в Италию – возможно, исторический факт. Античные писатели характеризовали ее как аркадскую. Но в свете поздней микенской торговой экспансии точнее назвать ее ахейской. Особенно примечательны, по мнению Паллотино, некоторые связи между латинским языком и аркадо-эолийским диалектом микенской эпохи… Весьма интересны наблюдения П. Де Франчиши над аналогами древнеримского фетиша – щита анциле. Подобные двудольные щиты встречаются на хеттских изображениях Тешуба, на кносской печати, на микенском и пилосском украшениях, на микенском ритоне. Это привело Де Франчиши к мысли о средиземноморских корнях столь почитаемой в Риме реликвии, о давних связях Италии с эгейским культурным кругом. Изучение микенской торговой экспансии привело ученых к обследованию Италии и ближайших к ней островов. Большой материал собран в книге В. Тейлур «Микенская керамика
