— Никаких, — махнула рукой баронесса. — Только чутье историка. Но этого явно недостаточно, чтобы сделать какие-то выводы. Нужны факты. А факты на настоящий момент таковы, что ни одна из картин, насколько мне известно, не "всплывала" ни здесь, ни за границей.
"А если картины каким-то образом достались Каширскому, и он переправил их в Белую Пущу? — невесело подумал Василий. — А что, с него станется".
— Да, печальная история, — протянул доктор и отпил компота с жидкостью из скляночки. — Ну, если в грузовик и впрямь попала бомба, то это уже каюк. Я ведь, знаете ли, бывал и в Придурильской, и в Мордавской республиках в составе делегации Красного Креста, видал и разбомбленные автомашины, и разрушенные дома — зрелище, прямо скажем, не для слабонервных! В лучшем случае останутся десяток-другой обгоревших трупов, из которых идентифицировать удается хорошо если один-два — да и то если только по особым приметам… — Серапионыч прикрыл глаза, и лицо его как будто сладостно озарилось приятными воспоминаниями. — Ну а уж всякие предметы, особенно картины там или мебель — эти обычно сгорают в два счета.
Свое мнение высказал и бизнесмен Ерофеев:
— Как-то маловероятно, что бомба угодила именно в ту самую машину. Бомбили-то в основном что? — военные объекты, эшелоны, что там еще… Мне почему-то кажется, что директор музея просто смылся под шумок со всеми ценностями, продал их, а сам теперь живет себе поживает под чужим именем где-нибудь на Багамах.
— Нет-нет, — решительно запротестовала баронесса, — я опрашивала многих людей, и все — как его друзья, так и недоброжелатели — сходятся на том, что Всеволод Борисович исключительно честный человек, талантливый искусствовед и настоящий бессребреник!
— Знаем мы этих честных, — хмыкнул Ерофеев, но прежней уверенности в его голосе не чувствовалось.
— И потом, куда же в таком случае подевался водитель грузовика? — вслух задумался детектив Дубов. — Вам удалось хотя бы установить его личность?
— Увы, — развела руками бакалавр исторических наук. — Директору выделили грузовик, но без водителя, и он вроде бы пригласил какого-то своего знакомого. Бабушки, которые раньше работали в музее смотрительницами, помогали им грузить ценности в кузов, но ни одна из них не знает, кто такой был этот шофер. А во время войны столько народу без вести пропало…
— Ну, все ясно, — вновь оживился Ерофеев. — Вдвоем они это дельце и обтяпали!
Немного помолчав, баронесса пустилась в философствования:
— Все-таки, господа, это ужасно… От прошлого всегда что-то остается — ну там, ископаемые останки, всякие черепки, берестяные грамоты и все такое. А тут — был музей, и как будто не было. Вот все, что от него осталось. — Баронесса открыла портфель и извлекла иллюстрированный альбом "Шедевры Старгородского музея".
Василий принял из рук баронессы альбом и принялся его разглядывать. Следом за списком художественных произведений, хранившихся в музее, следовали репродукции картин. Чуть ли не под половиной значилось, что их автор М.А. Врубель и что они являются художественными иллюстрациями к лермонтовскому "Демону". Более того, каждая иллюстрация сопровождалась соответствующим отрывком из поэмы.
— А, ну так это авторские копии или эскизы известных произведений, — сообразил Дубов. — Вот "Демон", вот "Тамара"…
Баронесса покачала головой:
— Так, да не совсем. Эти работы очень отличаются от тех, что в Третьяковке, и написаны они были значительно раньше. Во всяком случае, и директор Козицкий, и те знатоки, с которыми я встречалась в Старгороде, были уверены, что в музее хранились совершенно оригинальные произведения Врубеля, отражавшие его видение "Демона" в молодые годы. Кстати сказать, на мой непросвещенный взгляд, те пропавшие картины не менее ценны, чем более известные поздние иллюстрации Врубеля к "Демону".
— А мне кажется, что поздние варианты более зрелые, более глубокие, более психологичные, что ли, — возразил Серапионыч и задумчиво приложился к скляночке.
— Да, возможно, — не стала спорить баронесса, — но просто я сужу со своей колокольни историка. Лермонтов, конечно, писал поэму космического масштаба, но все-таки привязал ее, пускай и не очень крепко, к некоему месту и времени. Разумеется, исторические мотивы в "Демоне" особой роли не играют, но с известными оговорками можно считать, что он отразил ситуацию на Кавказе своего времени. Ну вот, например, — баронесса пролистала несколько страниц альбома и остановилась на картине, где была изображена батальная сцена.
-… В руке сверкнул турецкий ствол,Нагайка щелк — и, как орел,Он кинулся… и выстрел снова!И дикий крик и стон глухойПромчались в глубине долины —Недолго продолжался бой:Бежали робкие грузины!
- с выражением прочла Хелен фон Ачкасофф стихотворный отрывок под репродукцией. — А что написал бы Лермонтов, если бы ему довелось побывать на современных постсоветских фронтах? И как бы все это проиллюстрировал Врубель? Но на этой картине, посмотрите внимательно, он очень тщательно передал и обстановку боя, и особенности одежды той эпохи, и оружие…
— Да, но не в ущерб ли основной идее поэмы? — вновь осторожно возразил доктор. — И не потому ли в более поздних иллюстрациях он отказался от изображения сиюминутных подробностей и сосредоточился на главном?..
— И напрасно, — покачала головой баронесса. — По-моему, одно другому не помеха. И если поэт в своей общемировой поэме все-таки нашел место и для чисто земных реалий, значит, на то были какие-то причины! — И Хелен фон Ачкасофф принялась за обед. Правда, уже порядком поостывший.
— Общемировое значение — это, конечно, хорошо, — отметил бизнесмен Ерофеев, который как раз только что расправился с обедом, — но есть вещи и поважнее. Вот скажите, доктор, что бы вы сделали, если бы эти врубелевские картины каким-то образом оказались у вас?
— Конечно, отдал бы в музей, — не задумываясь ответил Серапионыч. — А уж если бы при входе в зал приколотили табличку "Подарено музею доктором таким-то"…
— Но главное — люди могли бы наслаждаться высоким искусством, — добавил Дубов.
— Люди! — фыркнул Ерофеев. — Да давайте выйдем на улицу и спросим у людей, известно ли им вообще, кто такой Врубель!
— Ну, знаете!.. — возмутилась баронесса.
— Знаю-знаю, — перебил Ерофеев, — народ надо воспитывать на высоких образцах и все такое прочее. Да народу, дорогие мои, совсем другое нужно — модно одеться, сытно пожрать, да допьяна напиться. И лишь тогда ему можно предлагать — нет, не Лермонтова со Врубелем, а "Богатые тоже плачут" с Тополем и Незнанским. И это еще в лучшем случае. И, может быть, только после Незнанского один из ста захочет почитать что-то более серьезное — хоть того же "Демона". А прочитав "Демона", встать с дивана, сходить в музей и посмотреть картины Врубеля. Я, конечно, утрирую, но, поверьте мне, самую малость!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
