Каргой, старой склочницей и воровкой.
Карга уселась на забор, почистила клюв, закаркала:
— Кар-р! Кар-р! Краб хрустнул, как сухар-рик! Кар-р! Кар-р!
Папа распахнул окно, чуть не выронил трубку и с досады закричал:
— Шур-рка, р-разиня! Ну что ты наделал? В старину на корабле не миновать бы тебе чулана-карцера!
А мама выбежала во двор, сгоряча спутала колпак с носовым платком и начала протирать помпоном очки. Она так надавила, что одно стёклышко не выдержало и треснуло.
Тогда мама охнула и побежала принимать успокоительные капли. И накапала их не в чайную, а в столовую ложку.
— Такого крабика, как этот, нам теперь не достать. Мы и к Синему-то морю съездить не можем, а он был из Японского!
Мама так загоревала, так загоревала, что Шурке хоть пропадай. Хоть со стыда проваливайся сквозь круглую землю туда, где жители-американцы ходят вверх ногами.
Но выручил папа.
Папа испугался, как бы Шурка на самом деле не провалился, и сказал:
— Ну, ну, ну! Не надо так расстраиваться. Если несчастье и стряслось, то теперь-то оно позади. Теперь по всем правилам, по морским и океанским, на горизонте должно появиться счастье. Послушайте лучше, как весело свистит моя трубка.
Папа потянул через трубку воздух, она по-птичьи свистнула: «Ци-фить! Ци-фить! Ци-фить!» — и Шурка улыбнулся.
Он сел на ступеньку и стал ждать счастья. Ждал пять минут, ждал десять минут, смотрел на калитку, смотрел за калитку, но счастье почему-то не приходило. Пришёл всего-навсего папин приятель — почтальон Ладушкин.
Шурка подумал: «Может, счастье лежит в почтальонской сумке?» — но Ладушкин вынул только газеты. Он подал их папе в окно, сказал: «Наше вам с кисточкой!» —и уселся на скамейку.
Ладушкин всегда начинал свои почтальонские дела с того, что усаживался на скамейку.
Ладушкин любил с утра полистать страницы и поглядеть картинки в свежих журналах.
И никто на Ладушкина за это не сердился, никто не обижался. Ведь он узнавал из журналов и потом всем рассказывал не какие-нибудь пустяки, а всемирные новости. Например, Ладушкин мог точно сказать, почем нынче киты-кашалоты в Тихом океане, и как выращивают цветочную рассаду в Африке. В горшках или без горшков, книзу корешком или кверху вершком.
Вот и сейчас он уселся на берегу Цветочного моря и раскрыл журнал «Кошки-мышки». Раскрыть-то раскрыл, да перелистывать не стал. По всему было видно, что ему не терпится выложить новость, причем не журнальную, а свою собственную.
И он выложил:
— У нас на вокзале сидит Дама! Дама с ребятишками. Дама приехала из Синеморска, она ждёт такси.
Ладушкин думал, все скажут: «Да что ты? Да откуда в нашем городке такси?» — но все обрадовались и заговорили о другом.
— Ну-у! — сказал папа. — Неужели с берегов Синего моря? — И выставился из окна, чуть не задев почтальона бородкой.
Мама тоже выглянула. Очки у неё так и сияли.
— Вот это радость, так радость! — сказала она. — Вот у кого можно узнать, получилось у нас Цветочное море или не получилось. Эту Даму надо пригласить к нам! И немедленно!
А у Шурки встал торчком вихорок на макушке.
Шурка кубарем скатился с крыльца, он — скорей, скорей — помчался на вокзал.
— Молодец Ладушкин! Право слово, молодец! Принёс такую хорошую новость!
И, чтобы ноги проворней неслись к вокзалу, Шурка помогал им песенкой про славный город Синеморск:
Раз, два!
Курс на ост!
Через речку,
Через мост!
И в конце пути-дороги
Встретишь город Синеморск!
Вместо труб на красных крышах
Там белеют маяки.
В Синеморске все мальчишки,
Все девчонки — моряки.
Три, четыре!
Три, четыре!
Это лучший город в мире!
Там у каждых у ворот
Пришвартован пароход,
Там живут морские волки —
Замечательный народ!
— Три, четыре! Три, четыре! — торопился Шурка, чтобы посмотреть на живых синеморцев, а если повезёт, то и познакомиться с ними.
Глава третья
РОЗОВАЯ СЕМЕЙКА
Вот и узенький перрон с тесовыми ларьками, вот и вокзал в тени тополей. Пассажирский поезд прошёл, на перроне пусто, дверь вокзала нараспашку.
Шурка с разгона зацепился за порог и проехался по гладкому полу, как на коньках.
— Молодой человек, осторожнее! — раздалось в гулком зале, и Шурка притормозил. А когда глянул — даже зажмурился.
Перед ним на диване сидела такая Дама, каких он никогда и не видывал. Платье на Даме розовое, в причёске розовый бант, под бантом щёчки-яблочки, нос — как вишенка, и только глаза голубые.
Вокруг дамы лежали кульки, коробки, пакеты, и все с конфетами, все с конфетами, все с конфетами.
Возле кульков примостились два толстеньких мальчика в розовых костюмчиках, они вовсю нахрупывали карамель. Мальчишки были похожи на круглые нулики, мамаша — на восьмёрку с пояском, а всё семейство вместе — на число 800. Только нулики были маленькие, а восьмёрка большая.
— А я-то думал, приехали волки… — разочарованно протянул Шурка.
Мальчишки замерли, Дама вздрогнула:
— Какие волки?
— Бывалые, морские, синеморские.
— Ах, вот ты про что! Нет, мальчик, мы не волки. Мы живём в Синеморске, но стараемся с морем дела не иметь.
— Почему не иметь?
— Морское дело опасное, — вздохнула Дама.
— Ну уж! Опасное… Если бы я жил у моря, я бы из него не вылезал! Я бы плавал, как рыба, нырял, как дельфин, плескался, как морж — вот! — подмигнул Шурка мальчишкам.
Те уставились на Шурку, а Дама вдруг насторожилась:
— Мальчик, мои дети в моржи не собираются. У Мики с Никой слишком слабое здоровье.
Мика с Никой, вспомнив про своё слабое здоровье, важно надулись и сели к Шурке спиной.
В дверь влетел воробей, нацелился на пустой фантик. Братья замахнулись — воробей едва успел удрать.
А Шурка постоял, постоял и только хотел сказать: «Эх, вы! Да у вас от конфет не то что здоровья, у вас от конфет и зубов не останется…» — как Мика с Никой ухватились за щёки и разом заревели:
— Ой, зубы! Ой, зубы! Ой, зубоньки!
А потом полезли с ногами на диван, а потом ещё выше, на
