— Оставь его в покое! — рявкнул капитан.
Для капитана пиратского корабля это было довольно странное поведение. Большинство присутствовавших не стали бы возражать, даже если бы Джуэл выпотрошил из бедняги все кишки и жилы и немедленно сделал из них ожерелье. Но Кидд был на море новичком. Он всю свою жизнь искал такую команду, и теперь ни за что не хотел бы от них отрываться — об этом прекрасно знал каждый из его шакалов.
— Конечно, конечно, — великодушно согласился Джуэл. — Оставим его в покос, причем навсегда. Давайте похороним его прямо тут, на сундуке. Многие капитаны оставляют мертвяков сторожить их богатства, кэп. Вы же сами говорили, а я, выходит, позаботился, чтобы все устроилось как надо. Дайте капитану мертвяка, чтобы вечно сторожил его сокровища, а, ребятки?
И он оглушительно расхохотался. Но все остальные молчали. Паренек был красавчиком, и мало кто сомневался в том, что именно из-за своей внешности он дожил лишь до сегодняшней ночи. Ведь все прекрасно слышали, как, едва появившись среди них, Танцор отказался от дружбы — очень тесной дружбы, предложенной ему Джуэлом, и как потом еще не раз отказывался от нее. Но работа есть работа, а их работа — это жизнь. Пираты посмотрели на капитана.
— Больше ни на что не остается времени, — сказал тот. — Закапывайте так.
Шлюпка покинула остров так же тихо, как и пришла сюда. Ничто не смущало поверхность моря, лишь весла то дружно всплескивали по воде, то снова ныряли — маленькая лодка торопилась к поджидавшему ее кораблю. Некоторые пираты оглядывались на быстро уменьшающийся островок, где оставили сокровища и мертвеца, которому суждено теперь вечно охранять сундук капитана.
Но вскоре поднялся легкий бриз, и островок превратился в темное размытое пятно на воде. Во всяком случае, они были слишком далеко и не могли различить то место, где был закопан клад, а уж тем более — руку, вынырнувшую из песка. Скрюченные пальцы пытались ухватиться за воздух, рука отчаянно двигалась из стороны в сторону, словно махала им на прощание…
Глаза и рот были забиты песком. Он ничего не видел, не мог даже закричать. Должно быть, это ночной кошмар. Никто из людей на такое не способен. Нельзя же похоронить человека заживо! Он помнил, как заглох в песке его крик, не успев вырваться изо рта; он помнил, как в панике выцарапывался, выкарабкивался, извивался, прорываясь к воздуху, чтобы наполнить им легкие. И ему это все-таки удалось! Удалось каким-то невероятным образом! Но выбравшись, он прежде всего должен был дышать, а не кричать. Все силы ушли на то, чтобы, извиваясь, протиснуться на поверхность собственной могилы. Он просто обязан был это сделать, ведь он же не умер! Однако адская боль под ребрами заставила его пожалеть о затраченных усилиях. Закрыв глаза и попытавшись уснуть, Танцор вспомнил свой кошмар и тут же снова проснулся. Должно быть, это было именно то, о чем он еще ребенком слышал на одной проповеди: не жизнь и не смерть, не небеса и не преисподняя, но лишь тьма и боль, раскаяние и ужас, раздирающие тебя пополам. Должно быть, он находился в Лимбе. Но эти голоса?.. Они тоже оттуда?
— Бедный парень, — произнес кто-то совсем рядом, — бедняга.
— Но он пират, папа. Только посмотри на его одежду!
— Мы не можем этого знать.
— Но мы же видели их корабль!
— Он вполне мог быть пленником на этом корабле, — возразил нежный женский голос.
Танцор попытался открыть глаза. Как давно он не слышал женского голоса…
— Да, но он вполне мог быть и одним из этих беспощадных головорезов.
Танцор застыл. Он уже вполне пришел в себя и прекрасно понимал, что речь идет о нем, а горький опыт научил его, что в таких случаях не стоит слишком торопиться.
— Кто-то попытался прирезать этого бедолагу, — сказала другая женщина, — во всяком случае, пронзить его сердце. Он так молод. Будь же милосерден, Джеффри, ведь он почти твой ровесник.
— Возможно, он убийца, — произнес прежний упрямый голос.
— Тише, тише, юноша. Может, он умрет еще до утра, — грустно сказал еще кто-то. — Удивительно, что он до сих пор жив. Они, наверное, выбросили его за борт, а прилив сделал все остальное. Ведь его, беднягу, нашли наполовину в воде и при этом почти мертвого.
Танцор попытался открыть глаза. Ему захотелось сказать, что теперь он черта с два умрет, но кто-то вдруг положил ему на лоб прохладную ладонь. Это было очень приятно. «Этого не может быть», — подумал он.
— Бедный мальчик, — проговорил мягкий женский голос, — спи, спи.
Он не хотел спать, он хотел увидеть, кто это так ласково разговаривает.
— Ну вот, он наконец успокоился.
«Ни за что!» — хотел закричать Танцор, но понял, что голос оставляет его, как и сознание.
Когда же Танцор снова открыл глаза, было утро. «Слава Богу, я на этом свете», — с облегчением подумал он. Впрочем, это с тем же успехом мог оказаться и тот свет, ведь еще никогда в жизни он не просыпался в таком уюте. Ничего подобного ему не приходилось видеть даже в самых лучших борделях. Правда, тут не было ни позолоченных стульев, ни пальм с листьями, точно перья огромной птицы… Он лежал на чистой хлопчатобумажной простыне, даже не атласной. Оглядев комнату, юноша ощутил покой и какое-то странное умиротворение, которое вызывала в нем простота окружающей обстановки.
Кровать, на которой он лежал, была огромной, с резными отполированными до блеска столбиками в изголовье и в ногах. Ясно было, что это настоящее красное дерево. Если он и научился чему-то, пока плавал, так это разбираться в древесине. Прочие деревянные предметы в комнате — сундуки и стулья из крепкого дуба — были сработаны не менее добротно. Белые занавески приглушали солнечный свет, лившийся в комнату сквозь большие окна, но все же позволяли без труда разглядеть разноцветное покрывало и яркие оттенки домотканого ковра на дощатом полу. Пахло чистотой. Стояла тишина. Он был один. Глядя на занавески, которые надувались, точно паруса, под легким ветерком, он подумал, что это все-таки очень похоже на рай.
Дверь отворилась — Танцор быстро смежил веки. Уж лучше сначала понять, где находишься, и лишь потом возвращаться из забытья. Этому его научили как жизнь на море, так и та, которую он вел прежде.
Девушка приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Раненый лежал неподвижно, словно одна из фигур, вырезанных в изголовье кровати. Он был настолько недвижим, что она, затаив дыхание, быстро приблизилась и положила руку ему на лоб. Лоб был теплым, лихорадочный жар уже спал. Это было тепло здорового тела. Жизнь, тлевшая в нем, как уголек, снова начинала разгораться. Наконец-то он спокойно заснул. Впервые она могла вволю наглядеться на него, не боясь, что видит в последний раз.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
