Читаем без скачивания Только никому не говори - Инна Булгакова

- Не очень получается. Во-первых, вся её обувь осталась в доме, вообще вся дачная обувь в доме нашлась, понимаете? Ну куда бы она ночью босиком отправилась! И потом: на окне никаких отпечатков пальцев милиция не нашла. Ни на подоконнике, ни на рамах, ни на стекле.

- Отпечатки убийца стер, — вставил Игорёк, — это понятно.

- А мне, например, непонятно, — заговорил Василий Васильевич. — Если её в доме убили — как же сестра не слышала? Какую-нибудь муху прихлопнуть — и то шуму. А человека? Если же её кто-то в окно живую тащил, отчего она голос не подала? Непонятно. Что-то ты, Вер, знаешь, да все не то.

- Все точно так и было, честное слово! — закричала Верочка, покраснев с досады. — Отпечатки стёрты и обувь на месте. И собака служебная только на Свирку милицию и привела. Туда сестры каждый день ходили, жарища жуткая стояла. Там у них место своё было в кустах. Собака привела, а ничего не нашли. Все берега облазили, и рощу, и луг, и кладбище наше… я уж не говорю о самой даче. Нигде ничего! Её убийца куда-то далеко занёс.

- Да убил-то он её где? — перебил бухгалтер нервно.

- Вот что я думаю, — заявил Игорёк. — Убийца был её знакомым, иначе она бы шум подняла. Ночью у них свидание было назначено. Она открыла ему окно, он влез. Ну, конечно, все по-тихому, чтоб Анна Павловна не услыхала. Тут он её усыпляет каким-нибудь наркотиком… может, они вино пили. Усыпляет, делает своё дело и убивает. Затем пугается и тащит…

- Во нагородил! — восхитился Василий Васильевич. — Запомни, дружок, на будущее: если девушка ночью в спальню свою зовёт, усыплять и убивать её не надо. Она и так на все готова.

- Пожалуйста, другой вариант. Убийце стало известно, что на даче хранится золото…

- У них вроде ничего не пропало, — вставила Верочка.

- Это они так сказали, а там ещё неизвестно. Убийца знакомится с этой девицей на Свирке. Или до этого он знал, или она ему проболталась насчёт золота. И убивает он её как свидетельницу кражи, вытаскивает в окно и стирает отпечатки. Ну а потом отнёс подальше и труп закопал…

- Труп закопали, — неожиданно подтвердил Павел Матвеевич, открыв глаза и улыбнувшись.

- Он иногда чьи-нибудь слова последние повторяет, — нарушил Василий Васильевич внезапную и какую-то нехорошую тишину. — Золото и наркотики наш Игорёк в боевиках видал. А вот вы как будто писатель, то есть не без ума. Что вы об этом думаете?

- Я думаю об отношениях между сёстрами. Верочка, вы были с ними знакомы?

- Марусю не помню. Анну Павловну знаю, конечно. Она к отцу в больницу ходит.

- И ваше впечатление?

- Строит из себя… Анна Павловна! А сама почти моя ровесница…

- Учительница, — уточнил Игорёк со скукой.

- Девушка с характером, — включился Василий Васильевич. — К ней и правда не подступись. Никто до сих пор и не подступился. Вдвоём с отцом живут.

Живут Черкасские в новом московском районе, почти на окраине, и каждое лето, как у Анны Павловны начинаются в школе каникулы, переезжают на дачу. Как вдруг неделю назад, в отсутствие дочери, Павел Матвеевич опрокинул на себя кастрюлю с бульоном; в больнице за бедным страдальцем ухаживает здешняя санитарка Фаина, которую наняла дочь.

- Старый друг к нему ходит часто, — вещал бухгалтер. — Человек интеллигентный, высокого полёта, но душевный. Художник. Он приезжает…

- Послушайте! — обратился вдруг ко мне Игорёк в возбуждении. — А чего это вы насчёт сестёр намекали? Вы думаете, Анна Павловна её замочила?

- Потрясающе! — Верочка вскочила и всплеснула руками.

Воистину: молчание — золото! Я сказал поспешно:

- Не думаю! Мы не знаем, какая атмосфера была в семье

Черкасских, как они относились друг к другу. Не исключено, например, что Маруся покончила с собой. Или убежала из дому…

- Босиком?

- А если она убежала с таким мужчиной, который мог одеть её с головы до ног? Да мало ли какая случайность, какая нелепость…

Я говорил и сам себе не верил. Возможно, рассказы моих первых свидетелей были нелепы — а если нет? Тогда случайность исключалась. Окно не может открыться само по себе, и человек, открывший его, постарался почему-то замести следы. Из дому не убегают босиком, тем более ночью. После самоубийства остаётся труп, который, в конце концов, находят профессионалы с учёной собакой. И наконец: какая нелепая случайность могла привести к смерти матери и безумию отца? Полевые лилии в полной тьме.

— День был поистине золотой, знаете, когда лето набирает силу… душная дымка, дрожащее марево и жасмин в цвету. Воздух можно пить. Мы собрались на прощанье и на новоселье одновременно. Девочки

переселялись на дачу. Маруся только что на аттестат сдала, у Анюты её первые учительские каникулы начались. А Павел с Любой улетали вечером в Крым, в санаторий… у неё сердце — вот и результат. Мгновенная смерть. И хоронили мы её в другое воскресенье — в следующее! Вы представляете? Прошла неделя — и семья истреблена, сжита со свету, нет её.

Звучит напыщенно, но поневоле вспомнишь какой-то древний рок в какой-то древней трагедии. Но это было потом, а в тот золотой воскресный день…

Дмитрий Алексеевич говорил с отчаянием и страстью, словно все случилось только что и милосердное время не успело смягчить боли. Со вчерашнего вечера я ждал встречи с ним и с Анной Павловной-Анютой — и готовил наводящие вопросы: все-таки сильно задела меня эта история. Он пришёл первый — и никаких подходов не понадобилось. Едва Павел Матвеевич после долгого молчания закрыл глаза, старый друг, сидевший на его койке, отвернулся от больного и наши взгляды встретились.

Тонкое молодое лицо. Наверное, некрасивое, слишком худое, нервное, тёмное, как будто внутренний жар сжигает его. Черные глаза при русых густых волосах и ни одной морщинки. Удивительное лицо — живописное. При этом высокий рост, современная стройность, современная элегантная небрежность. Одним словом — художник.

- Вот, Лексеич, — бухгалтер ткнул в меня пальцем; мой сосед простоват, да не прост: иронический ум и свои «подходы». — Вот тут писатель у нас интересуется насчёт друга вашего: как, мол, довели человека?

- Вы знаете? — спросил художник. — Вы уже слышали?

- Я мало что знаю.

- Я тоже. Вот уже три года занимаюсь этим делом. Июль, — он задумался. — И полная тьма. Заинтересовались?

- Очень.

- Ну что ж, я к вашим услугам. Человеку со стороны, наверное, виднее.

- Следователь был тоже человек со стороны. И вообще: как началось следствие, извините, без трупа?

- Я использовал все мои возможные… и невозможные связи. (Понятно: оплатил!) У меня к следаку никаких претензий. Наверное, он сделал все, что можно. Однако вы писатель.

- Я не детективщик.

- Тем лучше. Не соблазнитесь проторенными тропинками. А воображение — великая сила, правда?

- Правда. Коли оно есть.

Дмитрий Алексеевич засмеялся.

- Вот и себя, кстати, проверите: есть оно или нет. Согласны? Располагайте всеми моими данными.

Уговаривать меня не надо было, я спросил:

- С чего бы вы начали?

- С воскресенья третьего июля. Мы в последний раз, как оказалось, собрались вместе в Отраде. Мы — это Павел и его жена, его дети, его зять, некий юный Вертер — Машенькин поклонник — и ваш покорный криминальный слуга: Дмитрий Алексеевич Щербатов, — он слегка поклонился.

- Иван Арсеньевич Глебов, — в свою очередь представился и я. — О каком это зяте вы упомянули?

- Муж Анюты.

- Так она замужем?

- Была. Они развелись через полгода после случившегося.

- Интересно. Из-за чего?

- Анюта подала на развод. Больше я ничего не знаю. Итак, мы собрались в Отраде, обедали, пили чай с вишнёвым вареньем… стол в саду, самовар на кремовой скатерти, плетёные стулья и гамак… Много смеялись, купались, рощи и луга, и Свирка… присели на крыльцо перед дорогой, чтобы в последний раз взглянуть друг на друга, — и расстались навсегда, — он замолчал.

- Дмитрий Алексеевич, вы не только художник, но и словом владеете.

- Красиво говорю? Это что — когда-то я был и вовсе неотразим.

- Вы и сейчас хоть куда, — сказал я, и это была правда.

- Правда? Сорок шесть. Павел старше меня на четыре года.

- Да ну?! — дружно воскликнули Василий Васильевич, Игорёк и я, и посмотрели на измождённого старика с крупной, породистой головой, сизо-белой гривой, волевым, что называется, подбородком и кроткими детскими глазами.

- А я вот все ещё хоть куда, — Дмитрий Алексеевич усмехнулся горько… или едко. — Ладно, давайте без красивостей, по протоколу.

Вот список действующих лиц, который я составил после ухода художника (их данные к моменту преступления).

Павел Матвеевич Черкасский — хирург, сорок семь лет.

Любовь Андреевна — его жена, музыкантша, не работала по болезни, сорок три года.

Анна — его старшая дочь, школьная учительница (русский язык и литература), двадцать два года.