свежую небесную прореху, подождал, пока та наполнилась чистой дождевой водой, и залез внутрь. Довольно ухая и отфыркиваясь, он мылил уши, шею и руки, тер щеки и седую макушку. Намывшись до блеска, дед замотался в мохнатую простыню и загнал в бочку внука.
«Ну вот,» – удовлетворенно заметил дед. – «Теперь раздобудем деньжат и в путь.»
«Где же мы их достанем, дед?»
«Где-где? На седьмом небе,» – загадочно заявил дед. –«Волоки стремянку в сад и ставь ровно над розовым кустом.»
Богдан вооружился большим ножом и, кряхтя, полез по ступеням вверх. Странно было наблюдать, как дед, обычно ворчливо латающий прорехи, с силой вонзил нож в небесный свод и с треском прорезал здоровенную дыру. Оттуда тотчас хлынула вода. Не обращая на нее внимания, дед лег животом на край неба и ящеркой заполз внутрь. Небесный свод прогнулся, но выдержал. Дед же, высунувшись из дыры, уже втягивал наверх стремянку.
«Жди тут. Я скоро,» – велел он внуку.
Иван послушно ждал. И довольно долго.
Небо только на вид сплошная пухлость, мягкость и невесомость. А на самом деле материя довольно плотная. Шутка ли такую тяжесть на себе держать: Луна, Солнце, звезды, воды небесной немеряно, льдинок и снежинок насыпано.
Дед Богдан установил стремянку и сделал прореху на втором небе. Оттуда сухим горохом забарабанили градины. Едва добравшись до земли, они тут же таяли. Третье небо посыпало плечи Богдана снегом, припорошив и розовый куст. С четвертого неба дунуло таким холодным ветром, что куст пригнуло к земле. Алые лепестки разлетелись во все стороны. Пятое так ослепительно полыхнуло многоцветьем радуги, что Богдан зажмурился. На шестом небе среди непроглядного мрака приглушенно сияла Луна и таинственно мерцала россыпь звезд.
Дед пошарил рукой вокруг сделанной прорехи, нащупал небольшую деревянную шкатулку, тщательно перевязанную веревкой, и сунул ее за пазуху.
Спуск на землю занял у него еще больше времени. Ведь надо было залатать каждую из прорезанных дыр. Иначе содержимое небес перепутается, перемешается и начнется такая круговерть, что вовек не расхлебаешь. Ветер раскидает как попало звезды, и звездочеты, глядя в свои подзорные трубы, уже не найдут их на положенных местах. Радугу припорошит снегом, и она вовсе станет не видна. Луна попадет под дождь, размокнет и растает, как кусок сливочного масла на сковороде.
В шкатулке оказались монеты, не много, но и не мало. Были они новенькие, блестящие, будто вчера отчеканенные.
«Ты хранил деньги на небе?» – изумился Иван.
«А что? Лучше места не найти,» – пояснил дед. – «Кто туда полезет кроме нас? А если и полезет, то сразу дождь, снег или град посыпятся. Я и догадаюсь.»
«А почему на шестом небе, а не на седьмом?» – не унимался внук.
«Ну ты придумал! На седьмом небе солнышко страсть как печет. Монеты расплавились бы, а я ослепнуть мог, а то и вовсе обуглиться. Солнышко – оно ведь знаешь, как сияет. Недаром на седьмом небе обретается. Иначе всю траву попалило бы и реки высушило.»
«Люди говорят, на седьмом небе еще удача обретается и, если повезет, можно схватить ее за хвост. А еще молвят, крохи ее иногда на землю падают, когда в небесах значительные прорехи случаются. Но брешут, наверное. Какая она из себя удача эта? Как на седьмом небе обретаться может?»
Дед любовно пересчитал монеты, пересыпал их в кошель, сунул тот за пазуху и удовлетворенно заметил: «Теперь можно и в путь.»
Глава 2.
Ехать дед наотрез отказался.
«Я же тебя в люди вывести должен, а не вывезти. А значит, пешком пойдем, пока ноги держат. А потом поглядим. Едучи разве людей узнаешь, да мир повидаешь? Ехать – только столбы на обочинах считать. Ничего не увидишь, а увидишь – не поймешь,» – подытожил он.
Кошель на кожаной тесемке дед Богдан повесил себе на шею и упрятал за пазуху. Закинул за спину заплечный мешок с провизией и скомандовал внуку: «Ну, присядем на дорожку.»
Иван послушно опустился в пыль. Садиться, как известно, следовало именно на ту дорогу, по которой собираешься идти. Да не на обочину, в зеленую травку, а по самому центру, не жалея чистоты штанов. Поэтому в дождь в путь обычно не пускались. Кому охота плюхаться задом в лужу, а потом путешествовать с мокрыми штанами? Пыль же можно просто стряхнуть.
Несмотря на охватившее его воодушевление и радостное предвкушение, Иван нет-нет, да и оглядывался назад, на старый семейный дом, окруженный яблоневым садом. Какое-то щемящее чувство потери на миг охватило его, когда печная труба скрылась за пригорком. Но тут же отпустило. Парень забыл и дом, и сад, и почти прирученного им стрелянного воробья. Воробей отличался редкой шустростью даже среди своих собратьев. Потому, наверное, сколько в него не стреляли мальчишки из рогаток, ни разу не попали. Легко и радостно было шагать по дорожке, огибающей дома и сады соседей., вьющейся по берегу речушки, упрямо взбирающейся на пригорки, с которых вся округа была как на ладони.
К полудню путники подустали и сделали привал на заросшем ивами берегу живописного пруда. Из воды тут же высунулись любопытные морды местных карпов. Уяснив, что прибывшие рыбу ловить вовсе не намерены, карпы с облегчением булькнули, блеснули серебристыми спинками и ушли на дно.
Благодать вокруг стояла неимоверная, как в душе после баньки. Утомленные полуденным зноем молчали птицы, скользили над водой неосторожные стрекозы, зеленая травка в густой тени была мягкой и шелковистой. Комариное облако взлетело с прибрежной растительности и спикировало на путников. Иван к тому времени уже посапывал, а деда Богдана обстановка настроила на поэтический лад. Ведь чем старше ты становишься, тем больше начинаешь ценить такие прекрасные моменты. Кто знает, может быть до конца своей жизни такого больше не испытаешь. В голову сами собой пришли стихотворные строки, что зубрил он, еще будучи школяром. Тогда они никак не хотели запоминаться, а сейчас, гляди-ка, сами собой в голове сложились:
Ох, лето красное! любил бы я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.
Стоило только Богдану эти строки произнести, как из безмятежного пруда с горестным воплем, всполошившим птиц и разбудившим Ивана, вынырнул человек.
Мелкие, тугие кудряшки, украшавшие его голову, колыхнулись львиной гривой. Человек потряс головой точно собака, отчего брызги полетели во все стороны, и начал выбираться из воды. Пруд был мелковат, и незнакомец, по большей части, шел по дну пешком.
«Ну сколько можно? Да когда же это кончится?» – гневно возопил он. – «Будет мне когда-нибудь покой? Я Вас спрашиваю?» – обратился он к
