Читаем без скачивания Кружение над бездной - Борис Кригер

Может, мне недолго жить осталось. Исхудал. Ну, были у меня всякие связи… Не подумайте! Только с девицами. Проверился. Да нет. Здоров. Здоров, молод — и полон сил! Жалко здорового себя убивать. Пущай поживу… Хотя иногда так хочется! Пожить? Покончить с собой? И того, и другого, и можно без хлеба. Ведь не хлебом единым сыты скотины… Ах, как мне все обрыдло. Если бы не Настя, в последний запой я со всем бы и покончил. Почему? Потому что надоело думать.

2

Апостол Андрей был родом из Галилеи. Зелень ее холмов вселяла надежду на возможность счастья. Небеса, пронзенные лучами щадящего, словно бы смягченного облаками, солнца, позволяли уповать на повсеместное присутствие Божие. Не случайно северная часть Святой земли отличалась плодородием и живописностью, а жители ее — добродушием и гостеприимством. Галилеяне легко уживались с эллинами, во множестве населявшими их страну, многие говорили по–гречески и даже носили греческие имена. Имя Андрей — греческое, и в переводе означает «мужественный».

Не все времена одинаковы. Некоторые моменты вселенского времени Господь именует «полнотой времени», когда приходит час великих изменений. Апостол Андрей жил именно в такие восхитительные времена. «Полнота времени» ожидалась в мире задолго до Рождения Спасителя, но именно тогда были все основания верить, что мессия, посланник Божий, избавитель, предсказанный столькими пророками, должен вот–вот явиться во плоти. С юности будущий апостол, всей душой обратился к Богу. Он не вступил в брак и вместе со своим братом занялся рыболовством.

Облачаясь в разные тона синевы небес и вод, изо дня в день бороздили они на своей лодке гладь Галилейского моря, порой такого зеркального, что казалось — ступи на его чуть приподнятую над впадиной берегов столешницу, и вода удержит, не даст человеку рухнуть, разбрасывая вокруг битое стекло брызг. Каждая капля превращается в алмаз, как только ее касается луч солнце. Так и наши души — разбросанные осколки, они начинают сиять всеми гранями только уловив присутствие Бога, легкое дуновение его абсолютного бытия.

Летом и осенью лучше всего ловить рыбу возле устья Иордана, этого зеленого ленивого потока вод, сполна питающих восхитительную долину и далеко на юге безрадостно теряющихся в соленом мареве удушливого Мертвого моря.

Когда предтеча Иоанн Креститель начал проповедовать на берегах Иордана, Андрей вместе с Иоанном последовал за пророком. Многие полагали, что, может быть, Иоанн Креститель и есть ожидаемый Мессия, но он объяснял, что послан только приготовить Ему путь.

Вера — источник жизни. Потеряй человек веру — и перестанет существовать. Он для Бога и Бог для него. Это только кажется, что есть некий отдельный объективный наружный мир. Он всего лишь то, что отображается в нашем сознании полном снами и иллюзорными колыханиями нестойких занавесей бытия. Вера так же естественна, как потребность дышать, любить, видеть сны, пить полной грудью восхитительный воздух небесных откровений, преподаваемых нам лишь в той мере, в которой мы можем их вместить.

В то время Иисус пришел к Иоанну Крестителю на Иордан, желая принять крещение, и тот, указывая на Господа, сказал своим ученикам: «Вот Агнец Божий, Который берет на себя грехи мира».

Свершилось Богоявление! Бог сошел на землю и, водворившись в плоть, подал нам пример безграничной, жертвенной любви. Кто же мы, чтобы в этом сомневаться? Чтобы сметь этого не принимать? Мы сами себе творцы и разрушители? Бесы и ангелы? Судьи и подсудимые? Мудрецы и безумцы?

«Вот Агнец Божий…» Услышав это, Андрей с Иоанном Богословом последовали за Иисусом и стали Его учениками. В этот же день Андрей пришел к своему брату Симону Петру и сказал: «Мы нашли Мессию».

3

Однажды Андрея Виригина чуть не убили. Его убивали и раньше, избивали, душили, резали, травили и даже пытались сжечь. Но всякий раз существовала какая–то предыстория, а тут все произошло обыденно. Кто–то просто взял и бросил в него пустую пивную бутылку. Он шел через железнодорожные пути, а бухой шутник метнул бутылку, видимо, с пешеходного моста.

А может, это убийца отца и метнул? Понимает ведь, что пока сын жив, пока в полном здравии и памяти… А может, кто–то просто развлекался. Прицелился в движущуюся мишень и… Скорее всего, так и было. Но самое страшное, если бросили не целясь, наугад, высвобождаясь от лишней ноши, и тут уж заиграла, зарезвилась сила случая, шанса, потревоженного зыбкой теорией вероятностей. У бросившего — облегчение, что расстался с ненужной оболочкой, у жертвы — тоже облегчение. Ведь смерть — невероятно облегчающее событие. Во всяком случае, должна быть таким событием. И зачем мы стенаем и жалуемся? Всё кругом, как ни верти, сплошное облегчение. Тургенев как–то записал в дневнике, что самое интересное в жизни — это смерть.

…Бутылка пролетела мимо буквально в вершке от моего виска, и хотя я остался жив, во мне что–то рухнуло и раздробилось на мелкие, ноющие, позвякивающие в темноте осколки. Такой степени бессмысленности существования я еще никогда не ощущал. Так значит, это было не облегчение, а наоборот. Утяжеление. Как с эдакой тяжестью жить? Как жить с пониманием, что в любой момент, в любую долю секунды всё может прекратиться? И если небеса пусты, то всё это никем и ничем не управляется, подчиняется случаю, дури, пустоте? Говорят, что технаря гораздо легче убедить в мистическом, чем атеистически настроенного гуманитария, каковым я себя считаю. Да, технарь не верит в Бога. Но он вывел это свое неверие из строгой доказанности и мнимой нелогичности существования Высшего Разума. Поэтому стоит доказать ему несостоятельность его умозаключений, добить его собственной же плеткой, логикой, туго скрученной из фактов, — и пожалуйте, нет больше атеиста. Всё. Трубите, трубы. Если не прибыло в полку верующих, то, по крайней мере, в полку безбожников явно убыло. Стоит втолковать ученому всю сложность устройства живых организмов, показать ему, что более вероятно, что какой–нибудь его сложный прибор сам собой взял и самообразовался из пыли и песка, без всякого участия человека–создателя, как он тут же начнет шмыгать носом. А отпетый циник медик, стоит ему уразуметь, что физика — вовсе не точная наука, а растерянная девочка, потерявшаяся в лесу неопределенностей, и для того, чтобы объяснить существование нашей вселенной, нужно вообразить себе существование бесконечного числа других вселенных, он тут же утрачивает свой цинизм и находит, что с Богом мир выглядит более материалистично, чем без Него…

Но я крепкий орех. Меня не убеждают доводы разума. Будучи гуманитарием, я верю в собственное безверие, как верят фанатично преданные прихожане в осмысленность своей принадлежности к Божьей пастве. Так что я непереубедим.

Нежданный благодетель, богач, проживающий на Западе, нанял меня своим литературным агентом. Я как–то нашел утерянный в переводе кусочек из «Лолиты» Набокова и тем себя обессмертил. В друзья напрашивался. Терпел мое пьянство. Я организовал запись его произведений Валентином Гафтом и пристроил его сомнительный роман в одно издательство. Разумеется, он меня боготворил. Он нынче стал набожным… Так и называл меня — упрямым орехом. Посвятил мне стихи:

Ты как орех — упрям, бугрист и сух.Я не могу сломить твое упрямство!Ты словно бы переменил свой слухНа вкус самоубийственного пьянства.Звоню тебе, — ты снова горько пьян.А я о Боге всё да о вселенной…Мне впору о тебе писать роман.Боюсь, он выйдет слишком откровенный!Теперь любовь. Вот новая напасть!«Подай ее мне, вместе мы погибнем!»Уж ты б свою есенинскую страстьПреобразил бы лучше в стих невинный…Как тяжело без Бога! Волком войМечась в бреду, и в возрасте МессииТебя убьет очередной запой,Как он уже почти убил Россию.Но я люблю тебя какой ты есть,Такого нелогичного, живого…За то, что ты оставил свою месть,Приняв всего одно Христово слово.Ведь мы всю жизнь пытаемся прощать,Шепча на ощупь зыбкие моленья.Прости меня, прости сестру и мать.И возвращайся из запоя тленья.

Вернуться из запоя тленья… Вернуться куда? Во вселенную с летящими в мою голову пивными бутылками? Я не верю, что существуют вселенные, где в меня попали бы этой самой бутылкой. Не верю я и в то, что есть такие миры, где я швырнул бы эту самую бутылку и сам себе попал бы в висок. И чем я отличаюсь от шутника, метнувшего в меня сей смертоносный сосуд?

В чем же тогда объяснение? Итак, миром правит сатана? В сатану я, пожалуй, верю. Как можно не верить в очевидное, ежечасно сопереживаемое? Так что свистите в свистульки, смейтесь надо мной. Я верю в сатану. Ну, конечно, не с рогами и копытами. А в злобное, упорное, налитое расплавленной сталью существо, расплескавшее себя по миру и превращающее его в холодную, опасную юдоль.