продолжение для атеиста Николая Степановича важнее наступления небытия, где жизнь как таковая уже отсутствует. И не только для Николая Степановича. Вот что пишет в Таганрог Чехов двоюродному брату Георгию, когда получил известие, что у того умер отец: «Опиши подробно похороны». Не смерть, что хотя бы как для медика должно, казалось, представлять для него куда больший интерес, тем более что совсем недавно специально приезжал в Таганрог навестить дядю, посмотреть, не может ли он, доктор, что-нибудь сделать для него, а — похороны. Смерть же — ну а что смерть, с ней все ясно и просто. «Человек, — пишет он сестре, — не может быть всю жизнь здоров и весел, его всегда ожидают потери, он не может уберечься от смерти, хотя бы был Александром Македонским… Надо только, по мере сил, исполнять свой долг — и больше ничего». А похороны — это как раз долг, долг живых перед мертвыми. Потому-то его и интересует, насколько полно долг этот выполнен.
Чехов свой долг — и по отношению к живым, и по отношению к мертвым — исполнял всегда. Исполнял, чего бы это ни стоило ему. Думаете, он не знал, отправляясь в сахалинский ад, чем может обернуться для него эта затея? Еще как знал! «На днях я надолго уезжаю из России, быть может, никогда уже не вернусь…» Как, однако, спокойно говорит он об этом! Как буднично! Не сразу даже сообразишь, какой страшный смысл скрыт за словами «никогда уже не вернусь». Но куда большее впечатление производит другая, вскользь брошенная фраза, из другого совсем письма. Фраза о том, что… Нет, ее нельзя приводить отдельно, ее надо давать в контексте, дабы было наглядно видно, что она действительно брошена и действительно вскользь. Вот это место. «Много говорят о чуме и войне, о том, что синод и министерство просвещения сливаются воедино. Художник Левитан (пейзажист), по-видимому, скоро умрет. У него расширение аорты». Дальше — о повести «из мужицкой жизни», о цензуре, об убытках…
Поначалу даже сомневаешься, тот ли это Левитан, с которым дружил Чехов. Не однофамилец ли?
Не однофамилец. Тот… Что же удивляться после этого, что и герои его принимают смерть как нечто естественное, что они перешагивают, перескакивают через нее и мысли их устремляются дальше. «Хорошая будет жизнь лет через пятьдесят, жаль только, что мы не дотянем». Это говорит доктор Королев («Случай из практики»). Другой доктор, Астров, мечтает, как будет счастлив человек через тысячу лет. А вот Треплев — тот хочет знать, какой станет жизнь через двести тысяч лет. Ни больше ни меньше!
Так далеко не заглядывали ни боги Гомера, ни ветхозаветный владыка владык, хотя будущее в этих изначальных текстах столь же существенно важно, как и прошлое. А смерть? Какое ей придается в этих текстах значение? Никакого. Это позднейшие авторы пристрастно и пристально всматриваются в нее, древние же — самые древние! — лишь скупо о ней информируют. Так что, вольно или невольно, Чехов возродил традицию, в его время утраченную.
Смертельно больному солдату Гусеву объявляют, что он не жилец на этом свете. А он? Что он? Ничего. Любопытствует: «Нешто доктор или фельдшер сказывал?» И это — все. Еще, правда, сетует, что «домой не написал… Помру, и не узнают». На вопрос же, страшно ли умирать, отвечает чистосердечно: «Страшно». Но смерти ли как таковой боится он? «Мне хозяйства жалко… Без меня все пропадет, и отец со старухой, гляди, по миру пойдут». Опять-таки куда важнее жизнь, которая будет после него, нежели обрыв, исчезновение жизни собственной.
Без всякого содрогания думают чеховские герои о собственной кончине. Больше того, многие из них непостижимо легко — а то и легкомысленно! — конец этот приближают. Если в первой редакции пьесы Иванов перед тем, как пустить себе пулю в лоб, произносит, как бы мотивируя свое решение, предлинный монолог, то в окончательном варианте он ограничивается всего несколькими словами.
Саня из громоздкой юношеской пьесы «Безотцовщина» эти прощальные слова пишет. Не говорит, а пишет, не забыв напомнить в конце, что «ключ от Мишиного комода в шерстяном платье». Вот он, будущий Чехов! Треплев до каких бы то ни было объяснений вообще не снисходит, просто «молча рвет все свои рукописи и бросает под стол, потом отпирает правую дверь и уходит». Такова ремарка. Слов — никаких, а спустя несколько минут раздается выстрел. Один из героев выходит глянуть, в чем дело, вернувшись же, вполголоса сообщает: «Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…»
Так заканчивается комедия «Чайка». Комедия! (Ею, не будем забывать, был первоначально и «Иванов», лишь впоследствии ставший драмой.) То есть не только смерть игнорируется при обозначении жанра, игнорируется самоубийство, которое испокон веков считалось кульминацией действа трагического.
Соответственно относятся к нему и чеховские герои. «Стреляться в земской избе — как это бестактно!» — замечает доктор Старченко («По делам службы»). Герой другого рассказа — «В сарае», — который сам Чехов определял как «рассказ про самоубийцу», объясняет случившееся просто: «Ум за разум зашел». И тут же, словно подтверждая сказанное, мелькают в освещенных окнах «похожие на танцующие пары странные тени». Это, оказывается, самоубийца, которого пытались вытащить с того света, испустил дух.
Такова пусть опосредованная, но картина смерти. «Замелькали тени, похожие на танцующие пары…» Кто в мировой литературе позволял себе подобное? Разве что Шекспир.
Обратите внимание: самоубийство совсем необязательно у чеховских героев. Иванов — не тот, что в драме, а тот, что в комедии, — благополучно женится на Саше и вовсе не думает стреляться, тихо умирает от сердечного приступа. (Хорошенькая комедия!) Поначалу остается жить и Володя, герой одноименного рассказа. Впрочем, не совсем одноименного. В газетном варианте рассказ назывался «Его первая любовь» и заканчивался бурным объяснением Володи с матерью. Сцена самоубийства, как и сцена ночного свидания, дописаны позже, при подготовке сборника «Хмурые люди». Кажется, это сильно подпортило вещь. Володя, конечно, мог убить себя, но мог ведь и не убивать. Отказывается от намерения застрелиться и обманутый муж Федор Сигаев («Мститель»). Васильев из «Рассказа без конца» стреляется, но неудачно и сам же в удивлении: «Полчаса тому назад я страстно желал смерти, теперь же и не думаю о смертном часе». А попробуйте вообразить себе Анну Каренину, не бросившуюся под поезд! Можете ли вы представить себе ее дальнейшую жизнь? Вряд ли. Вот здесь действительно ситуация тупиковая. Ситуация, о которой говорят: хоть в петлю лезь!
У Чехова таких ситуаций нет. Крушение отдельно взятой судьбы (пусть даже и своей собственной или даже в первую очередь — своей собственной) никогда
