сразу.
Сбросив халат, Бобров натянул трико цвета морской волны, ткань облегла ладное тело. Александр Константинович вспомнил слова, сказанные когда-то Агафьей Мартыновной:
— Ты, Шура, если хватишь быка за рога — бык попятится!
В хозяйстве он за троих ворочал, и теще с женой этого было достаточно. Опасная служба его на них наводила страх. До поры их переживания были скрытными, но когда прошлым летом кто-то ударил картечью с берега, продырявил борт лодки, а в него по счастливой случайности не попал, Агафья Мартыновна с Ксенией в один голос взялись уговаривать оставить «Гарпун» другому, перейти на рыбозавод возить ларевки от рыбаков со свежим уловом. Тихая теща, малословная, а тут напирала на зятя во всю свою силушку. Она говорила:
«Наган на ремне таскаешь, но ты же не выстрелишь! А тать из кустов тебя завсегда на мушку возьмет. Каждый пойманный тобой вор готов зубы оскалить».
Бобров тогда громогласно смеялся, брал тещу за костлявые плечи, тормошил ее, как дитя, приговаривая:
«Не бойся, мать! Не вздыхай, Ксения! На воре шапка горит, если он даже и голоухий. Ловлю и тащу к ответу. А попустись — заплюют, засморкают…»
У Агафьи Мартыновны с Ксенией было свое понимание жизни: не задевай никого. Жить в тишине — милое дело. Были б только здоровые дети, самих не брала хворь, в хлеву бы скотина стояла поеная, сытая, а в огороде урожай поспевал. Воров ловить хлопотно. Добычу и снасти у них отбираешь, протоколы строчишь да судишься. Никогда тут не будешь угодным, хоть лопни.
В рассуждениях Агафьи Мартыновны соль была, но зять тещину мудрость принимал лишь отчасти, верил, что не у всех людей «совесть от тела отделилась». Это было его выражение, и он им частенько пользовался. И среди пойманных за руку встречались не все оголтелые. Кое-кому из таких правда нутро выворачивала: понимали — должность у мужика такая. Иные, конечно, старались подладиться: кто с ящиком водки, кто с меховой шапкой, кто с червонцами. Бобров гнал от себя деляг, иной раз побить грозился, однако стращанием и ограничивался, не заявлял никуда, надеялся душу расшевелить… Боброву не забывался его родной дед Евстрат и, как теперь, слышался дедов суровый и наставительный голос:
— Охулку на руку не клади!
В детстве влетало от него внуку за шалости и провинности, хотя и малы они были — грехи мальчишечьи. Без спросу лодку угнал на ту сторону — трепка. Дрозда разорил — опять выволочка. Но дед бывал добр и ласков, учил брать от тайги и реки лишь на потребу и в срок. А ведь было всего не скудно. С теперешним не сравнишь. Человек нынче наследил на земле безоглядно, ему и беду отводить. Только многих ли это заботит? У многих ли сердце болит? Нет, к стыду всеобщему! Противно смотреть, как тащат с болот белобокую клюкву, стреляют уток в запретное время, гоняются за гусями и лебедями на вертолетах! Прогресс навыворот — непостижимо уму. К кедру с бульдозером подступают — под комель ножом его, как под дых кулаком. Зачем лазить, еще упадешь! Зачем ждать, пока шишки уронит ветер, когда они выспеют! Греби успевай! И успевают… Минувшей зимой устроители леса наткнулись в здешней тайге на туши диких оленей. Лежали животные не потрошенные, только шкуру содрали с ног на лапчатые унты. Место чистое, следов вокруг никаких. Выходит, и тут применили летучую технику. Быстро, легко, достижимо, и на закон наплевать! Вот они где — враги-то, почище волков еще хищники. Аркан поскорей на таких-то накидывать, ни сил, ни времени не жалеть.
Так вот Бобров постоянно и бередил себе душу, вспоминая давние и недавние пакости против природы. Ему не терпелось поскорее выйти из дома, глотнуть свежего обского ветерка, окинуть взглядом разлив. Ядрено гуляет нынче вода по сограм-лугам, по лесным закрайкам. Июнь — нерестовый месяц. Тут бы всем рыбакам подождать, не рыскать на мотолодках, не прятать по залитым тальникам сетей, в которые лезет и стерлядь, и осетровая молодь. Так нет же — неймется! И опять, как бывало уже, не простой люд замечен на этом грабительстве. Патрули сообщали не раз, что шалят на реке «тузы районного ранга». Поймать их с поличным — задача. Мошенники — хитрые! Один Глушаков, Сидор Иванович, за семерых потянет. Был человеком когда-то, да распоясался. Креслом своим прикрывается: как же, директор леспромхоза, депутат районный, сидит в президиумах, речи правильные на митингах и собраниях держит, с подчиненных порядок спрашивает. Говорили Боброву, что Глушаков похвалялся, что он не дурак есть минтая и кильку, когда «носатые» — стерлядь и осетры — поблизости плавают. Ловил и ловить, дескать, будет, и вообще его никому не схватить с поличным. Лодка у Глушакова — птица, мотор подвесной в тридцать сил. Выжмет газ — белый бурун за кормой. Не простофиля он — спроста попадаться инспекции! Пускай там полоротых хватают, неповоротливых да поглупее кого. Ну а ежели поскользнется нога на рыбьей слизи, захомутают его — не беда: спина выручит, у Глушакова она тяжелая, широкая, многие в Медвежьем Мысу за нее прячутся, крепко ему обязаны. Спрос на лес не упал. Спрос на него растет…
Бобров понимал, с кем придется ему столкнуться, когда он забагрит его, какой поднимется «ветер». И чем пуще наглел Глушаков, тем азартнее хотелось капитану-инспектору накинуть сачок на этого деятеля.
— Доброе утро, — слышится за спиной у Боброва голос Агафьи Мартыновны. — Погодка-то вроде опять слава богу!
— Час зоревый, — охотно вступает в разговор Александр Константинович. — Ты что нынче раньше меня поднялась? Это мне, сторожевому сычу, не спится, а тебе-то чего? Еще петухи не горланили… Квас у тебя поспел?
— Поди выбродился — попробуй.
Бобров снял с легким звоном зеленую крышку с ведерной кастрюли. В нос ударило резким, душистым запахом забродившего солода. Шапкой пузырился газ, пена. Притопив кромкой ковшика разбухшие темные корки, Александр Константинович зачерпнул и стал пить, пофыркивая, как это делают на водопое кони.
— Квас — в самую меру, Мартыновна! Цены тебе, теща, нет! Погляжу — ты, вроде, и молодеть даже стала! Однако займусь — поищу дюжего старичка!
— Не сватай, прошли мои годы…
Агафья Мартыновна улыбается, оглаживает рукой передник. Глаза вопросительные, оттенены снизу дугами буроватых пятен, но глубоких, старческих морщин на лице нет. А зубы — так и вовсе на зависть: ровные, плотные, белые. Красивая была женщина, и теперь еще след былой красоты не истаял. Ксения во многом повторила мать: миловидная, малословная, доброты не отнять, к шутке склонная.
— Надолго ль опять собираешься? — спрашивает Агафья Мартыновна.
— Вон
