Шок и отупение, в котором я пребывал в первые минуты, заглушили боль, это уже после я извивался от боли, и казалось, что все части тела горят как в огне. Да и саму процедуру эвакуации я помнил лишь отрывочно. Большие дозы морфия притупили рецепторы в мозгу, отвечающие за болевое восприятие, активные действия сводились лишь к поддержанию дыхания и биению сердца.
Организм человека — штука удивительная и обладает поразительной способностью к самоизлечению. Слух восстановился, мелкие раны затянулись, белые кровяные тельца медленно, но уверенно выигрывали войну против пневмонии, ну, правда, не без помощи внутривенных вливаний мощных антибиотиков.
Ах, если б тело обладало способностью отрастить новую ногу!
А вот нанесенный психике урон определить было куда как сложней, а уж исправить — еще труднее.
— А где тебя высадить в Хаммерсмите? — спросила меня Вики, вернув к реальности.
— Да любое место подойдет, — ответил я.
— Ты ведь там живешь, в Хаммерсмите?
— Нет.
— А где живешь?
Вопрос по существу. Потому как я в чисто физическом и моральном смысле являлся теперь бездомным.
Все последние пятнадцать лет я жил на армейской территории: в казармах, в Сэндхерсте, в офицерских столовых, в палатках и на бивуаках под открытым небом, приходилось ночевать даже в кузове какого-нибудь грузовика или же пристраиваться на жестком сиденье армейского бронетранспортера. Я спал внутри, под и на крышах «Лендроверов» и довольно часто спал, где сидел или лежал, то есть просто на земле, держа ухо востро и прислушиваясь — не возвестит ли часовой о приближении врага.
И вот теперь армия отправила меня «домой» на целых шесть месяцев.
Майор из Министерства обороны, ответственный за работу с ранеными военнослужащими, был во время последнего своего визита честен, но тверд.
— Шесть месяцев будешь жить на полном обеспечении, — сказал он мне. — Так что поправляйся. Приходи в себя. А там видно будет.
— Не нужно мне никаких шести месяцев, — настаивал я. — Буду готов вернуться через три.
— Вернуться? — спросил он.
— В свой полк.
— Там видно будет, — повторил он.
— Что это значит — видно будет? — спросил я.
— Не уверен, что тебе удастся вернуться в полк, — ответил он.
— Тогда куда? — спросил я, но прочитал ответ у него на лице прежде, чем он успел раскрыть рот.
— Теперь тебе больше подходит служба на гражданке. Медкомиссия в армию все равно не пропустит. Без ноги — никак.
Мы с майором сидели в приемной Реабилитационного центра имени Дугласа Бейдера при госпитале Королевы Марии в Рохамптоне, Лондон.
Часть Хедли-Корт, военно-медицинского реабилитационного центра в Суррее, была временно закрыта на ремонт, и в оставшихся палатах разместили многочисленных раненых, потерявших ноги, руки, глаза. Поэтому-то меня и отправили долечиваться в госпиталь Королевы Марии.
Следовало отдать должное удивительной расторопности военных санитаров из службы «Скорой помощи» и их на удивление хорошо оснащенным эвакуационным вертолетам. Именно благодаря им многим солдатам, получившим тяжелейшие ранения на поле боя, удалось спасти жизнь. Если б не эти службы, несчастных давно не было бы на свете. Люди, перенесшие двойные и тройные ампутации, были спасены, а ведь еще совсем недавно они бы истекли кровью в ожидании, когда придет помощь.
Тем не менее уже не в первый раз я подумал: «А может, мне лучше было умереть? Потерять ногу иногда гораздо хуже, чем потерять жизнь». Но затем я взглянул на живописный портрет на стене, там был изображен Дуглас Бейдер, пилот времен Второй мировой, в честь которого и был назван реабилитационный центр, и это придало мне сил.
— Дугласа Бейдера сочли пригодным для военной службы, — сказал я.
Майор поднял на меня глаза.
— Не понял?..
— Дуглас Бейдер был признан годным, ему разрешили летать. А он потерял обе ноги.
— Ну, тогда были другие времена, — протянул в ответ майор и легкомысленно отмахнулся.
Неужели?..
Бейдера действительно признали годным и разрешили подняться в воздух на «Спитфайере»[1] и бить врага, но лишь благодаря его невероятной настойчивости. Да, действительно, страна отчаянно нуждалась в летчиках, но ведь он мог бы и отсидеться в относительной безопасности и переждать войну, если б захотел. Лишь его личная отчаянная решимость вновь сесть за штурвал помогла преодолеть все бюрократические препоны.
Мне следует брать пример с него.
А там уж и правда видно будет.
Я им покажу.
— У метро годится? — спросила Вики.
— Что? — не понял я.
— Метро, — повторила она. — Ничего, если я высажу тебя у метро?
— Годится, — ответил я. — Где-нибудь там.
— А ты вообще куда направляешься? — спросила она.
— Домой, надо полагать.
— И где твой дом?
— Мать живет в Лэмбурне, — сказал я.
— Где это? — спросила Вики.
— Неподалеку от Ньюбери, в Беркшире.
— Так ты теперь туда?
Туда? Мне не очень-то хотелось. Но куда еще? Не могу же я спать на улицах Лондона. Впрочем, другие спят. Однако я вроде бы еще не пал столь низко.
— Да, наверное, — ответил я. — Сяду на поезд.
* * *
Мысль работала на автопилоте, пока я поднимался по эскалатору подземки, чтоб попасть на вокзал Пэддингтон. Добравшись почти до самого верха, я вдруг сообразил, что не помню, когда в последний раз пользовался эскалатором. Хотя часто преодолевал ступеньки, причем бегом, никогда не ходил шагом. И вот тебе, пожалуйста, неспешно плыву себе вверх, не дрогнув ни единым мускулом.
Хорошая спортивная форма всегда была навязчивой идеей в моей жизни, полной навязчивых идей.
Еще подростком я изнурял себя тренировками. Каждое утро бегал по холмам над Лэмбурном, пытаясь обогнать лошадей, галопом несущихся по густой траве вдоль дороги. Они тоже тренировались.
Армейская жизнь, особенно жизнь офицера-пехотинца на войне, являла собой странное сочетание продолжительных и скучных интервалов между короткими, повышающими адреналин в крови эпизодами, где грань между жизнью и смертью была не толще листка рисовой бумаги. С окончанием эпизода, если человек оставался жив и невредим, вновь наступала томительная пауза и наваливалась скука, и оставалось ждать, когда следующий «контакт» в очередной раз разрушит эти колдовские чары.
Я всегда использовал эти интервалы, работая над собой, постоянно пытаясь побить собственный рекорд приседаний, отжиманий и прочих телодвижений — все за отведенные себе же пять минут. Что талибы думали о своем враге, который подтягивается в полном военном обмундировании, плюс еще ружье и шлем, на импровизированной перекладине, установленной в задней части кузова «Снэтч-Лендровера»,[2] оставалось только гадать, но в меня дважды стреляли, когда я пытался побить рекорд батальона, когда до победы оставались считанные секунды. Очевидно, талибы лишены спортивности и чувства времени.
Нет, вы полюбуйтесь на меня теперь: еду себе на эскалаторе, поставив рюкзак на ступеньку этой движущейся лестницы. Месяцы неподвижной больничной жизни сделали мои мышцы дряблыми, слабыми, никакой кондиции. Да, мне предстоит большая работа над собой, прежде чем начну убеждать майора по делам инвалидов из Министерства обороны, что я снова годен к военной службе.
* * *
Я стоял у пологой дорожки к дому матери, и мне страшно не хотелось идти туда — те же ощущения я часто испытывал в прошлом.
На станции Ньюбери я взял такси до Лэмбурна и попросил водителя высадить меня на дороге, не доезжая до дома матери, так чтоб последнюю сотню ярдов я прошел пешком.
Полагаю, то была сила привычки. Я чувствовал себя уверенней, приближаясь к цели пешком. Очевидно, не последнюю роль сыграла тут служба в пехоте. Шагая по дороге, я слышал звуки, которые заглушил бы рев мотора, ощущал запахи, которые бы никогда не заметил за выхлопными газами. И еще я мог как следует оценить окружающую обстановку, уловить, нет ли здесь засады.
Я покачал головой и улыбнулся. Глупо!
Вряд ли здесь, в деревне Беркшира, меня поджидают в засаде талибы. Но потом вспомнились слова темнокожего сержанта, командира моего подразделения в Сэндхерсте. «Излишняя предосторожность никогда не помешает, — говорил он нам. — Никогда и ничего не принимайте на веру, всегда проверяйте».
Впрочем, ни одного выстрела не прозвучало, ни одна мина не взорвалась, ни один талиб в тюрбане на голове и с «Калашниковым» в руках не выскочил из-за кустов, и я благополучно преодолел последние метры от дороги до дома красного кирпича, крепкого еще строения, возведенного в период между двумя мировыми войнами.
Как обычно в середине дня, кругом стояла тишина, и я, обойдя дом сбоку, направился к задней двери. Пока под ногами моими хрустел гравий, несколько лошадей подняли головы и с любопытством уставились на незнакомца.
