значит, дома никого. Впрочем, это не имеет значения, даже когда они здесь, я для них невидимка.
Я всегда был таким.
Молния сверкает в небе за домом, на долю секунды озаряя туман, затем, когда я иду к двери, землю под моими ногами сотрясает гром. Клавиатура светится под моим прикосновением, я ввожу свой пароль и вхожу внутрь.
Когда мои родители и брат здесь, этот дом сияет светом. Его сияние видно сквозь деревья на дороге. Экстравагантные вечеринки, семейные ужины, на которые меня никогда не приглашают. Но когда они уходят, остаюсь только я и тьма.
Стук моих ботинок эхом отдается от пола, шаг за шагом, пока я не оказываюсь на кухне и не включаю кран. Опускаю свои распухшие руки под теплую воду. Кровь начинает стекать в канализацию, во всяком случае, часть ее. Другая часть застревает между пальцами, уже засохшая.
В доме не должно быть шума. Все должно быть так, как всегда, когда я здесь.
Мертвая тишина.
Только это не так. Мои уши улавливают знакомый щелчок, за которым следует звук разгорающегося кремня.
— Пытаешься меня напугать? — говорю я вслух, медленно вытирая руки, прежде чем повернуться.
Я вглядываюсь в темноту гостиной, лицо освещено единственным пламенем его зиппо, когда он перебирает ее между пальцами. Я замечаю одну-единственную спичку у него во рту, сбоку выглядывает алый кончик.
Он откидывается назад в кожаном кресле со скошенными углами, руки лежат по бокам, и он смотрит на меня сквозь темноту.
— Если бы это было так, ты бы меня не услышал, — парирует он.
Я сажусь в кресло напротив него. Дергаю за шнур лампы, освещая комнату янтарным светом. Как только я погружаюсь в старый материал, упираясь руками в колени, я слышу шаги позади себя. Но не пытаюсь оглянуться через плечо.
— Тэтч. — приветствую я, видя, как его тень проходит мимо меня, занимая место слева от нас.
При росте шесть футов четыре дюйма1, Тэтчер — самый высокий из нас. И его рост — это не то, что пугает в нем людей.
Он закидывает одну ногу на другую, упираясь лодыжкой в колено:
— Ну что, разбил голову бедному ребенку, Али?
Я скрежещу зубами, этот напыщенный мудак знает, что я ненавижу, когда меня так называют. Знает это с тех пор, как мы стали друзьями, но он был бы не он, если бы не пытался залезть кому-то под кожу.
Видите ли, в венах Тэтчера текла ледяная вода, а в моих — кипящая.
— Ты действительно хочешь поговорить о том, что заводит людей, Тэтчер? — Я поднимаю одну бровь, рассматривая его костюм от Армани. Я уже давно научился не задаваться вопросом о его экстравагантном гардеробе.
— Я бы не хотел, чтобы тебе снились кошмары, — ухмыляется он, и я не могу сдержать ухмылку, которая появляется на моем лице.
Я бы солгал, если бы сказал, что в какой-то момент мне не хотелось оторвать голову каждому из них. Мы знали, как надавить друг на друга. Однако сейчас я вспоминаю, как убил бы любого, кто попытался бы сделать то же самое.
Именно поэтому я готов остаться в этом богом забытом городе, потому что один из наших был унижен.
— Где Сайлас? — спрашиваю я.
— Спит, впервые за все время, черт возьми, я даже не знаю, — отвечает Рук.
— Не будь наивным, Рук. Сайлас больше не спит. Когда он спит, он видит ее. Мы все это знаем, — вмешивается Тэтчер, напоминая нам всем, зачем мы вообще здесь находимся.
Дедушкины часы в коридоре бьют, сигнализируя, что наступила полночь. Тяжесть его слов проникает в комнату. Гнев, который я только что пытался выпустить на волю, начинает забираться обратно. Я чувствую, как пламя лижет мои пятки, как во рту ощущается привкус меди.
— Кстати, о ней, — тянется вперед Рук, бросив папку кремового цвета на стол посреди всех нас. Плюсы сына окружного прокурора.
Я наклоняюсь и хватаю ее:
— Ты уже заглянул внутрь?
Он качает головой:
— Хотел подождать, пока мы не будем вместе.
Немного приподнявшись, он лезет в задний карман и достает пачку сигарет. Вытаскивает одну, проводит рукой по длинным каштановым волосам.
— Не против? — спрашивает он, имея в виду дым.
— Сожги дотла, мне все равно, — честно говорю я.
Рук откидывается в кресле, вытаскивает спичку изо рта и зажигает ее пальцами — этому трюку он научился сам, когда мы были в летнем лагере. Он зажигает конец, глубоко вдыхая облако дыма, собирающееся вокруг его лица.
С шести лет единственными, кто меня волновали, были Рук, Тэтчер и Сайлас. Мы поклялись всегда защищать друг друга, даже если это означало причинять вред другим. Ничто другое не имело значения, кроме них, ни для кого из нас.
Вы никогда не увидите нас врозь, мы — дети, которые не созданы быть хорошими. Мы всегда были испорченными и сломленными.
— Мы все знаем, что произойдет, когда мы начнем разбираться в этом, верно? — спрашивает Тэтч. — На наших руках будет кровь. Не те небольшие разрушения, которые мы творили по всему городу всю свою жизнь. Мы не будем сжигать исторические церкви или играть в нечестивые игры. Мы будем кого-то убивать.
Мы должны содрогаться при мысли о лишении кого-то жизни. Но все мы знаем, на что способны ради друг друга.
— Это их вина. Кому как не им знать, что нельзя причинять боль тому, кто нам дорог.
Я помню ту ночь. Помню запах того дома, в котором мы ее нашли. Как свиное дерьмо и блевотина. Дом-ловушка, где наркоманы прячутся и стреляют своим жидким золотом. Я помню, как выглядело ее тело, скрюченное и безнадежно брошенное на грязной земле.
Как ангел, который заблудился и оказался в аду. Она не заслуживала смерти. И Сайлас не заслуживал того, чтобы найти ее такой.
Я все еще слышу его крики, когда закрываю глаза. Долге часы криков. Раненый зверь, чья боль перерастала в безудержную ярость. Эмоция, которая пронизывала всех нас.
— Мы узнаем, кто это сделал. Мы покончим с ним. И Сайлас сможет жить дальше. Сможет двигаться дальше.
— Сайлас не будет двигаться дальше, — качаю головой я. — Даже если мы найдем то, что ищем. От такого не уйдешь.
Я открываю папку, листая белые страницы. Имя пациентки, написанное черными жирными буквами, заставляет мою челюсть дергаться. Розмари Пейдж Донахью. Мои глаза сканируют отчет, все заданные вопросы. Ожидалась ли смерть пациента? Нет. Проводилась ли ACLS2? Да (одним из моих лучших друзей, пока мы не оттащили его от нее, замечу). Перелистывая на следующую страницу, нахожу рисунок
