В ответ прозвучало лишь сдавленное фырканье, и мисс Тавернер, решив больше не распространяться на эту тему, откинулась в угол сиденья и принялась в очередной раз перечитывать скудную переписку с лордом Уортом.
Дело и впрямь было щекотливым. Его светлость, возраст которого, по ее расчетам, приближался уже к пятидесяти пяти или даже пятидесяти шести годам, демонстрировал явное нерасположение заниматься делами своих подопечных, и хотя, с одной стороны, это было хорошо, с другой – не очень. Ни она сама, ни Перегрин еще никогда не выезжали из дому дальше Скарборо. Они совершенно не знали Лондона и не имели там знакомых, которые могли бы стать для них наставниками. Единственными знакомыми людьми во всем городе были их дядя и кузина, которая вела вполне респектабельный, но отнюдь не светский образ жизни в Кенсингтоне. Именно на эту леди и вынуждена была полагаться мисс Тавернер в том, что она представит ее обществу, поскольку дядя, отставной адмирал флота, состоял с их отцом в отношениях сильного взаимного недоверия и неприязни, что совершенно недвусмысленно исключало возможность свести с ним знакомство либо обратиться к нему за помощью.
Сэр Джон Тавернер ни разу не отозвался о своем брате хотя бы с малейшей приязнью, а когда его подагра обострялась, величал того не иначе как проклятым негодяем, которому самое место – в петле на ноке рея. Немногие удостаивались подобных «любезностей» от сэра Джона. Время от времени он живописал своим детям характерные образчики поведения дядюшки, убедившие их в том, что тот и впрямь первостатейный подлец, а не просто невинная жертва предубеждений сэра Джона.
Должно быть, лорд Уорт счел вопиющей несправедливостью факт, что он, в глаза не видевший старого друга на протяжении последних десяти лет, был назначен опекуном его детей, а вот сами они, прекрасно знавшие сэра Джона, не усматривали в том ничего необыкновенного. Сэру Джону, неизменно отличавшемуся вспыльчивостью и раздражительностью, в последние годы жизни не удавалось поддерживать радушных и сердечных отношений со своими соседями. Ссоры следовали одна за другой. Но, оставаясь после смерти супруги затворником в своем поместье, сэр Джон за десять с лишним лет виделся с лордом Уортом не более трех раз, в силу чего избежал с ним распрей и по какой-то неведомой причине счел человеком, способным позаботиться о его детях в случае, если он умрет. Уорт был славным малым; сэр Джон вполне полагался на него в том, что он сумеет с толком распорядиться тем весьма значительным состоянием, которое он оставит детям, и мог не опасаться, будто он поживится за их счет. Сказано – сделано. На свет появилось завещание. О его содержании не подозревали ни Уорт, ни сами дети. Это, как вынуждена была признать мисс Тавернер, вполне соответствовало нраву сэра Джона, отличавшегося изрядным упрямством и самодурством.
Из задумчивости ее вывели тряска и грохот колес, вкатившихся на брусчатку. Подняв глаза, мисс Тавернер обнаружила, что они достигли Грантема.
После того как карета въехала в Грантем, форейторам пришлось резко снизить скорость, настолько сильным оказалось здешнее уличное движение и настолько многочисленные толпы запрудили тротуары, а также саму проезжую часть.
Повсюду царили суета и оживление, поэтому, когда вдали наконец показалась гостиница «Георг», величественное здание из красного кирпича, возведенное на главной улице, мисс Тавернер с удивлением обнаружила перед ним настоящее столпотворение экипажей, колясок, кабриолетов и фаэтонов.
– Что ж, – заметила она, – я рада, что по совету миссис Минсмен написала, чтобы заранее заказать нам комнаты. Я и представить себе не могла, что в Грантеме может царить подобное оживление.
Сэр Перегрин стряхнул с себя сонливость и, глядя в окошко, подался вперед.
– Да тут настоящая толкотня, – заметил он. – Должно быть, происходит нечто необычайное.
В следующий миг карета, свернув под арку во двор, остановилась. Здесь наблюдалась еще бо́льшая суета и все конюхи были чрезвычайно заняты, поэтому на протяжении нескольких минут ни один из них не только не подбежал к экипажу, но даже не подал виду, что вообще заметил его появление. Правда, какой-то мальчишка-форейтор, который стоял, небрежно привалившись к стене, при полном параде, с белым плащом на плечах и соломинкой в зубах, окинул-таки карету равнодушным взором. Но, поскольку в его обязанности не входило заниматься лошадьми либо обихаживать путешественников, то он не сделал даже попытки поспешить им на помощь.
Издав нетерпеливое восклицание, сэр Перегрин распахнул дверцу в передней части кареты и спрыгнул на землю, коротко бросив сестре, чтобы она оставалась на месте и ждала его возвращения. Широким шагом он направился к досужему форейтору, который при его приближении почтительно выпрямился и вынул соломинку изо рта. После недолгого совещания с мальчишкой сэр Перегрин поспешил вернуться к карете. Скука его моментально испарилась, а глаза засверкали возбуждением.
– Джудит! Нам несказанно повезло! Кулачный бой! Подумать только! Мы впервые оказались в Грантеме – и вдруг такая удача!
– Кулачный бой? – эхом откликнулась мисс Тавернер, брови которой недоуменно сошлись на переносице.
– Да, и еще какой! Чемпион – Том Крибб[4] – завтра будет драться с Молино[5], в каком-то местечке (я не разобрал, где именно) неподалеку отсюда. Хвала господу, что у тебя достало здравого смысла заказать наши комнаты заранее, потому что, говорят, в радиусе двадцати миль не найти свободной койки! Ну же, слезай, не будем терять времени, Джу!
Сообщение о том, что она прибыла в Грантем накануне боксерского поединка, едва ли могло доставить мисс Тавернер удовольствие. Но, прожив бо́льшую часть жизни в обществе отца и брата, равно как и привыкнув к бесконечным разговорам о боксе, в котором джентльмены не находили ничего предосудительного и даже с готовностью принимали участие, она смирилась с желанием Перегрина присутствовать на поединке. Сама же, естественно, предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте. Кулачные бои вызывали у нее одно лишь отвращение. И, хотя и речи не могло быть о том, чтобы она своими глазами наблюдала за подобным зрелищем, девушка прекрасно понимала: ей придется выслушать подробное описание схватки, да еще и оказаться единственной представительницей слабого пола в гостинице, битком набитой помешанными на спорте джентльменами всех мастей. Несмотря на это, она предприняла слабую попытку выразить протест, впрочем, без особого успеха.
– Но, Перри, подумай сам! Если бой состоится завтра, то есть в субботу, нам придется остаться здесь вплоть до понедельника, потому что ехать в воскресенье ты не захочешь. А ведь тебе прекрасно известно – мы рассчитывали оказаться в Лондоне уже завтра.
– Фу, да какое это имеет значение?! – воскликнул он. – Я не пожалею и сотни фунтов за удовольствие посмотреть этот бой! Вот что я тебе скажу: можешь осматривать свои римские развалины сколько влезет. Ты сама говорила – тебе этого очень хочется. Подумать только! Крибб и Молино! Ты же наверняка помнишь, как я рассказывал тебе о прошлогоднем бое. А уж как я жалел, что не видел его собственными глазами! Тридцать три раунда – и Мавр был повержен! Правда, говорят, сейчас он пребывает в куда лучшей форме. Драка будет знатной: уверен, ты бы не хотела, чтобы я пропустил ее! Ведь в прошлый раз их бой продолжался целых пятьдесят пять минут! Эти дьяволы достойны друг друга. Ну же, не упрямься, Джу!
Нет, конечно, мисс Тавернер ни за что не хотела лишать Перегрина удовольствия. Подхватив «Справочник путешественника» и свой ридикюль, она, опираясь на руку брата, сошла из кареты во двор.
Хозяин встретил их у входа в гостиницу, но, похоже, мог уделить им совсем немного времени. Столовая была уже переполнена, и не менее дюжины достойных джентльменов требовали его внимания. Комнаты? Да в его гостинице не найдется и свободного уголка, который не был бы заказан заранее. Он советует им сменить лошадей и отправиться на ночлег в Гритем или Стамфорд. Он, конечно, не берется утверждать, но, по его мнению, по эту сторону Норман-Кросс нет ни одной гостиницы, где имелись бы свободные номера. Ему очень жаль, однако они должны понять: возникли чрезвычайные обстоятельства, и все его комнаты были зарезервированы еще несколько дней тому.
