Через несколько минут, сжимая в кулаке пропуск, я зашагал по уходящей в глубь известняковой горы штольне, слабо освещенной висящими под низким потолком электрическими лампочками.
С чем-то я буду возвращаться обратно?..
Кабинет начальника штаба флота представлял собой маленькую комнатку, добрую половину которой занимал письменный стол. Контр-адмирал, оторвавшись от работы, поздоровался, сказал: «Садитесь» — и сам сел в кресло напротив.
Кажется, никогда ни до этого, ни после я не был так красноречив, как на этот раз. Контр-адмирал, не перебивая, слушал. Когда я окончательно выговорился, он, немного помолчав, сказал:
— Я понимаю вас, товарищ Волончук... Хорошо, будь по-вашему. Я прикажу начальнику отдела кадров откомандировать вас в Учебный отряд. Там теперь как раз формируются отряды добровольцев. Но только чур!.. Никому не хвастать. А то меня еще, чего доброго, обвинят: скажут, по знакомству на фронт отпускаю... — и улыбнулся.
Обратно из штольни я летел, словно на крыльях. Как бы там ни было, а все же сталось по-моему. И, словно бы нарочно, у самого выхода я чуть было не налетел на начальника тыла. Тот подозрительно поглядел на меня и спросил:
— Что, и сюда уже добрался?.. Смотри, вот посажу на гауптвахту за то, что без разрешения к высшему начальству обращаешься. Ну да ладно. Здесь у тебя тоже ничего не выйдет.
Я, помня предупреждение начальника штаба, не стал его разубеждать.
Контр-адмирал Елисеев сдержал свое слово. Спустя три — четыре дня дежурный по шхиперскому отделу принял телефонограмму с приказанием: «...откомандировать мичмана Волончука в Учебный отряд».
...Старые, перевидавшие за много лет в своих стенах уже, видимо, не одну сотню тысяч людей, здания Учебного [8] отряда Черноморского флота, высившиеся на восточном берегу Южной бухты Севастополя, никогда, наверное, не видели такой говорливой и деятельной массы людей, как в эти первые месяцы Великой Отечественной войны. Кого здесь только не было!.. Матросы и старшины, с крейсеров, миноносцев, подводных лодок торпедных катеров; рядовые и сержанты из частей береговой обороны. Все они, с вещевыми мешками за плечами, ходили по длинным гулким коридорам, громко разговаривали. Слышались команды. Доносились звуки баянов, гармошек, гитарные переборы, старинная песня «Раскинулось море широко...» и уже прочно вошедшая в военный быт советских людей «Священная война». После проверки документов, медицинского осмотра и беседы с председателем комиссии, не выпускавшим изо рта папиросы капитаном 2 ранга, которому, кажется, только это беспрерывное, курение и помогало еще держаться на ногах, меня определили в парашютный отряд.
— Ни разу не прыгал с парашютом?! Ничего! Теперь, мичман, каждому из нас придется делать много такого, чего не делали никогда прежде. Война!..
И он оказался прав, этот капитан 2 ранга. Позже, в разведке морской пехоты, мне действительно не раз приходилось высаживаться в тыл врага с самолетов, и в конце концов я, как заправский парашютист, был даже награжден специальным значком.
Всех нас, отобранных в парашютисты, переодели в армейское обмундирование. Но каждый оставил на себе «матросскую душу» — бело-голубую полосатую тельняшку, да и китель или фланелевку с брюками мы тоже старались всеми правдами и неправдами не сдать и где-нибудь припрятать. На всякий случай!..
Занимался с нами невысокий черноволосый авиационный капитан. Учеба начиналась с утра и продолжалась до позднего вечера, с короткими перерывами на обед и ужин. Капитан приносил с собой в класс большие цветные плакаты и с таким увлечением рассказывал об устройстве парашюта и о том, как им нужно пользоваться, что мы сидели и слушали, как говорят, «разиня рот». «Заразил» он нас всех своими парашютами, и мы уже не, могли дождаться тат дня, когда нам, наконец, доведется использовать свои, теоретические знания на практике. Кроме этого, отдельно с командирами взводов, — а меня, [9] как видно, из уважения к мичманскому званию, потому что никаких других заслуг не было, назначили командиром взвода, — изучали оружие противника. А уж затем мы сами проводили занятия с подчиненным нам личным составом.
Время летело незаметно. Я был как нельзя более доволен тем, что попал в этот парашютный отряд. И вдруг меня вызвали к командиру Учебного отряда и представили майору пограничных войск. Взяв меня под руку и отведя в самый отдаленный уголок плаца, где нас никто не мог услышать, он предложил мне перейти в формирующийся отряд разведчиков морской пехоты.
— С ответом я вас не тороплю. Обдумайте все хорошенько. Но предупреждаю — работа предстоит трудная и, нечего скрывать, опасная. Будете высаживаться в тыл врага, проводить разведку, совершать диверсии... А там всякое бывает. В случае чего разговор может быть коротким: расстрел! А то и пытки. Решайте!..
Я согласился.
— Что ж, на том и порешим. Тогда поговорите с другими, кто, по вашему мнению, годится в разведчики. Делайте это без лишнего шума, не привлекая особенного внимания. А я через несколько дней снова приеду. Договорились?..
Это можно было считать первым заданием мне как разведчику. После этого занятия по изучению парашюта отошли на второй план, хотя, как и прежде, я аккуратно посещал класс, вызубривал даваемые задания. Но все мои мысли были направлены на то, чтобы возможно лучше справиться с задачей, поставленной майором. К этому времени я уже довольно хорошо знал многих, кто вместе со мной пришел в Учебный отряд. Уводя то одного, то другого куда-нибудь в укромный уголок, я передавал предложение стать разведчиком, причем сразу же начинал расписывать такие «страхи» о будущей работе, что, признаться, у самого даже мороз по коже пробегал. Но это мало действовало. За очень редким исключением, все тотчас же соглашались, задавая почти один и тот же вопрос: а когда пошлют в тыл к гитлеровцам?
В моем взводе парашютистов был комсомолец Михаил Марков — живой, общительный паренек с черными красивыми глазами. Все мы быстро полюбили его за неунывающий характер, умение играть на. гармошке и большое [10] трудолюбие. Марков охотно выполнял любую работу, и выполнял ее весело, с «огоньком», так, что, глядя на него, и тебе не сиделось на месте, а хотелось поработать вместе с ним. Когда, оставшись с ним наедине, я сказал Маркову о возможности стать разведчиком, его черные глаза вспыхнули, словно два уголька, и он нетерпеливо спросил:
— И думаешь, мичман, меня туда примут?
— А почему же нет? Если хорошенько попроситься, уверен, что примут. Только, знаешь, дело это серьезное. В тыл к гитлеровцам нужно ходить, — и, уже в который раз, я стал расписывать разные»трудности», будто сам бывал в тылу врага уже не раз. — Вот какие дела-то!.. Как видишь, это тебе не на гармошке играть..
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
