он решил, и свернул с лесной тропы к людям. Первая же изба встретила его добрым словом, горячим чаем. Чудный был язык у этих людей, а все же понятный. Накормили хозяева гостя, спать уложили. Да только засыпать начал, слышит, поет будто кто. Слабый ветерок наигрывал на малиннике под самым окном: «Спеши, ветер-человек, торопись, не спи. Нет тут деревни, злые колдуны с севера морок навели, отца твоего на краю земли заперли, младших братьев-ветров да сестер-вьюг его заколдовали, чтобы на помощь не пришел никто. С каждым днем слабеет отец твой Ветер, еще осень пройдет, зима споет, а весну большой Ветер не переживет. И тогда всю землю в лед замкнут колдуны, и не бывать больше лету».
Вскочил Сундже, вылез в окно. Глядит вокруг — спит деревня, где-то собака лает, птица пролетела, спокойно все. А ветерок знай себе поет: «Амулет надень, три раза обернись, от земли оттолкнись, сам все увидишь». Исполнил Сундже все, как велено, глядь, а вокруг пустошь черная, за спиной, где комнаты хозяйские были, змеиный клубок.
«Я, южный ветерок, мал слишком, колдуны меня не приметили. С тобой пойду, помогать стану, спрячь меня, только не в мешок, боюсь я урагана! Пусти в карман! И бежим скорее, пока ведьмы в змеиных телах не догадались!». Сунул Сундже ветерок в карман и побежал к лесу, не оборачиваясь, стараясь не слушать шипение за спиной. Почернел амулет, но защитил. И солнца в сердце вполовину меньше стало.
Дойти до края земли — много памяти надо. А чем дальше уходил Сундже, тем быстрее забывал лица, слова, песни родной земли. Южный Ветерок в кармане напоминал, что сам знал, но он, по малолетству, дважды всего бывал в краях артиланов, и слышал не больше десятка песен. Да и время уходило, вот уже и осень на исход пошла. Торопился Сундже Таль, совсем почти отдыха себе не давал в пути. С первым снегом в лицо добрались они до озера большого, в лед обутого. Стало быть, еще четверть пути осталась. Ночь полярных земель спрятала небесное солнце до самой весны, ни дороги не видать, ни рук не согреть. А и торопиться теперь можно помедленнее. До середины зимы всяко успеется. Присел Сундже на берег, костер развел, подул ветерок, помог. Сон обнимать стал, притих и друг в кармане — отчего не передохнуть? Только на миг закрыли они глаза, а как открыли — что такое? Бледное солнце в лицо глядит, чуть теплыми лучами щеки трогает. Озеро из снегом запорошенного потемнело, таять собрался лед. Откуда же солнце? Разбудил Сундже ветерка, а тот и заплакал по-девчоночьи:
«Эх, ветер-человек, не просто сон нас с тобой сморил! Совсем заколдовать тебя они не могут, а время заставить забыть сумели. Смотри, весеннее солнце проснулось, зиму проспали у озера черного…»
И хоть и не положено то мужчине, а расплакался и Сундже следом. Немного дороги осталось, а времени на нее вовсе уже не было. Черный со змеиной погони амулет бесполезно висел на шее, солнца только на битву и оставалось. Ни еды, ни воды, лишь ураган, еще отцом после летних гроз убаюканный, спал в мешке. Разбудить бы! Но как? Этого человек не знал.
«Солнце!» — прошептал ветерок ему в самое ухо. — «Я к тебе тогда на солнце пришел. Станешь его беречь — опоздаем, сейчас первое дело — успеть». Собрал Сундже остатки теплого солнца в ладони, запел песню ветра, развязал мешок. Зевнул-потянулся ураган. Проснулся. Набрал в грудь воздуха, завыл-загудел, крылья расправил. Оседлал человек ураган, крепко ухватил рукава-поводья, направил к самому краю земли. Вмиг домчали!
…На краю у обрыва в вечность была стена изо льда. Грохнул с разбегу в нее ураган, и рассыпался снежной пылью. Куда ему, глупому, против черного колдовства!
За ледяной стеной, как в клетке, из стороны в сторону медленно ходил седой Ветер. Никогда еще не видел его Сундже таким несчастным и слабым. Отец, какого он с детства знал, разметал бы в осколки эту стену. А теперь же старым гляделся большой ветер. А самое печальное — не было больше ни амулета, ни друга-урагана, ни солнца в сердце. Ничем не разрушить стену. А и уходить охотник не собирался. Не затем явился. Останется здесь до самого конца. Так решил. Закружился вихрями колдовской заговор, почувствовал Сундже Таль, как леденеют ноги. Вот и смерть змеей подкралась! Отец мимо смотрел. То ли не видел, то ли не узнавал. Что ж! Запел напоследок Сундже единственный, еще остававшийся в памяти, родной напев. О том, как в ночь родился человек-нечеловек, как ветер ждал его появления на свет, чтобы подарить имя. Песню эту мама пела ему ночами, когда отец отлучался на край земли, оставляя названного сына на семь долгих дней, и сладу не было с ним, никак не желал укачиваться и засыпать. Неожиданно задрожала земля, закачался край земли, трещинами пошла ледяная тюрьма. И откуда-то из полярных земель дотянулся-таки бледный лучик весеннего солнца! Дотронулся до храброго сердца Сундже, затеплив в нем новое солнце, разбил колдовские оковы старого ветра. Узнал он сына, из последних сил в руки кинулся, хоть мало отогреться. А зло, зашипев от бессилия, шарахнулось от ненавистного света, да и рухнуло за край земли, исчезло.
…Дойти до края земли и вернуться обратно — много солнца надо. Кто ходил — знает.
Порой казалось Сундже, что и вовсе мало было в его сердце этого солнца. Или сгорело оно дотла, оставив лишь горстку пепла из воспоминаний. Когда-никогда, ему удавалось раздуть из них искру, а окрепший отец-ветер помогал. Разметая красный песок по растрескавшейся земле, он высушивал на лету слезы, вот-вот готовые скатиться по щекам. Забивал дорожной пылью рот, запирая лишние слова. И попутно гасил всякую искру печали.
А когда розовое солнце проваливалось за кособокую гору, оклемавшийся ветер совсем свирепел, срывая былое зло, бросаясь на все подряд, ровняя с землёй, сбивая с ног.
Много дней уже шли они с самого края земли, считая розово-лиловые закаты, встречая спиной прозрачные рассветы. В старых песнях артиланов пелось, что идти назад нужно до тех пор, пока тысячный раз по пути солнце не уйдёт за край. И кто увидит такой закат — тому и вся радость мира в ладони. А ещё — чего ни пожелаешь на его последний луч — все сбудется! А вдруг и правда?
И идти домой было легко, пусть и долго без волшебства. И солнца с каждым шагом становилось чуть больше в сердце. И ветер мчался следом, разгоняясь до клокастых облаков и
