class="p1">Обычно в Севилье трюмы кораблей заполняли товарами, предназначенными для архипелага, чтобы обменять их там на свежие овощи и воду, которой должно было хватить до Антильских островов. Поэтому запасы воды на пути к Канарским островам обычно были минимальными.
–Нам нужно попытаться договориться с этими дикарями, – как-то ночью предложил первый помощник Фермин Гаработе, который явно был в ужасе от мысли умереть от жажды. – Возможно, они согласятся обменять воду на ткани, ведра, кирки и лопаты.
–Никто не покупает то, что считает своим, – возразил ему Леон Боканегра. – И я сомневаюсь, что они дадут нам даже глоток воды за все кирки и лопаты на свете.
–А что, если наши люди не вернутся?
–Тогда нам придётся сдаться.
–Думаете, они нас убьют?
–Скорее всего, продадут, – последовал суровый ответ.
–Продадут? – ужаснулся помощник. – Кому?
–Тому, кто предложит больше.
–Вы хотите сказать, что нас сделают рабами? – спросил молодой матрос, который слушал разговор с почтительным молчанием.
–Вероятно.
–Я всегда думал, что рабами становятся только чернокожие, – с горечью заметил юноша.
–К сожалению для нас, этим дикарям безразлично, чёрные мы или белые.
Наступили бесконечные дни, когда моряки могли лишь лежать в тени бывшего главного паруса каракки и смотреть на бескрайнюю синеву океана, надеясь на спасение, которое так и не приходило. Каждый час они задавались вопросом, достигли ли хрупкие шлюпки Канарских островов или заблудились в бескрайнем океане.
Им так и не суждено было это узнать.
Брошенные на широком пляже, раскалённом солнцем и обдуваемом ветром, сорок три человека видели, как угасают их надежды, под пристальным взглядом всё более многочисленной группы молчаливых бедуинов. Эти люди, устроившие лагерь всего в двух милях, продолжали жить своей обычной жизнью, словно просто ждали момента, чтобы собрать созревший урожай.
–А что, если мы нападём на них? – однажды предложил Фермин Гаработе, который, казалось, не мог смириться со своей судьбой.
–Чем? Полдюжиной старых пистолетов? – возразил капитан Боканегра. – Это всё, что у нас есть, если не считать пушек, которые мы никогда не сможем протащить по этому песку. Нет! – решительно отказался он. – У нас есть небольшой шанс защититься, но ни малейшего шанса напасть.
–Ненавижу эту бездеятельность!
–Так наслаждайся ею, потому что, как только они нас схватят, ты больше не узнаешь ни минуты покоя.
На девятый день, ближе к вечеру, человек, оставивший открытыми лишь свои глаза и держащий на кончике сверкающей ружейной дула белый платок, приблизился верхом на верблюде с яркой сбруей.
Леон Боканегра вышел ему навстречу.
–Чего хочешь? – спросил он.
–Покончить с этим ожиданием, – ответил всадник на сносном кастильском. – Мы будем с вами хорошо обращаться и договоримся с монахами о вашем выкупе.
–Выкуп? – удивился испанец. – Какой выкуп? Мы простые моряки и нищие эмигранты. Думаешь, кто-то заплатит за нас?
–Монахи из Феса этим занимаются.
–Я о них слышал, – признал капитан. – А если они не заплатят?
–Тогда мы вас продадим как рабов.
–По крайней мере, ты честен, – признал Леон Боканегра.
–Ргуибаты никогда не лгут, – гордо ответил бедуин. – Лгут европейцы, лгут мавры и лгут делимиты, но ргуибаты всегда говорят правду.
Капитан «Морского Льва» помедлил, а затем указал на остатки своего корабля.
–Слушай, – сказал он. – Мой корабль полон ценных товаров, которые сделают тебя богатым. Если ты дашь слово, что отпустишь нас, они твои. В противном случае я их сожгу.
–Свобода? – удивился бедуин. – Какая глупость! Если я вас отпущу, вас схватит другое племя, которое обменяет вас на оружие и боеприпасы, чтобы сражаться с нами. – Он махнул рукой в сторону корабля. – И предупреждаю: если ты подожжёшь судно, я прибью вас к песку и оставлю, чтобы солнце высушило ваши мозги в медленной и мучительной агонии. Подумай об этом!
Развернувшись, он удалился, покачиваясь на своём проворном скакуне, оставив испанца в полной уверенности, что тот вполне способен сдержать своё слово.
Его команда ждала в напряжении, и, выслушав подробности переговоров, старший помощник, Диего Кабрера, мальягино с шепелявостью, кривым носом и зубами акулы, спросил, как будто снова ожидал приказа:
– А что мы будем делать теперь?
– Это то, что мы должны решить совместно, – указал он. – Теперь я не могу принимать решения, как это было на борту корабля, поскольку у меня больше нет судна, которым можно командовать.
– Но ты всё ещё капитан.
– Капитан моря в пустыне? – воскликнул его собеседник. – Не смеши меня! Моя обязанность была держать судно на плаву, и с того момента, как я допустил его гибель, я утратил свою власть.
– Никто не виноват в том, что этот шторм налетел так внезапно.
– Конечно, нет! Но мы совершили ошибку, двигаясь слишком близко к берегу. Мы превратили переход в рутину, и за это я действительно чувствую вину.
– Мы все виноваты.
– На борту есть только один ответственный: капитан. – Он обернулся к лицам, смотревшим на него с тревогой. – Я хотел бы знать ваше мнение… Поджигать ли нам корабль или оставить его?
– Какая разница, пригодится эта рухлядь дикарям или нет? – возразил Фермин Гаработе. – Пока есть жизнь, есть надежда.
– Ты правда думаешь, что какой-то монах заплатит за нас хотя бы один дублон? – с лёгким презрением вмешался Диего Кабрера. – Выкупают богатых и знатных, а не моряков, которым нечего терять.
– У нас всё ещё есть шанс сбежать.
– Сбежать? Куда?
Леон Боканегра поднял руку, призывая к тишине.
– Не будем торопиться, – заметил он. – Мы ещё можем продержаться несколько дней. – Он горько улыбнулся. – А вдруг пойдёт дождь?
И дождь действительно пошёл на третью ночь, но это была такая скудная и жалкая изморось – четыре капли, едва хватившие, чтобы смочить губы, – что она принесла не столько надежду, сколько уверенность в её отсутствии. Этот пустынный край останется "землёй, пригодной лишь для перехода" на следующие пять тысяч лет, и никто, кто здесь не родился и не вырос, не сможет выжить, что бы он ни делал.
Как будто судьба решила ещё больше деморализовать их, на линии горизонта появилась белая парусина, оставалась там несколько часов, а затем удалилась к югу, не обращая ни малейшего внимания на их крики и махания.
Свобода уплывала вместе с ней, и они это знали.
Позже океан, любимый океан, хорошо знакомый океан, на котором большинство из них провели большую часть своей жизни, снова пришёл в ярость, с силой обрушиваясь на берег, свистя и рыча, словно кричал им своё последнее "прощай", будучи уверен, что, как только они углубятся в этот жаркий песок, он больше никогда их не увидит.
– Кто умеет молиться?
Только шесть человек подняли руки.
Леон Боканегра внимательно посмотрел
